mikul_a (mikul_a) wrote,
mikul_a
mikul_a

Монархия и социализм.6

Англия "перестроечная" столкнулась с Англией "совковой", жажда "реформ" с желанием этим самым "реформам" противостоять. На поверхности было видно, что столкнулись король и премьер-министр. Дело было только в том, что за королем стояла "прогрессивная общественность", а за премьер-министром – монархия. Все королевское семейство было против Эдварда.

Происходящее превратилось в национальный кризис, когда премьер-министр Стэнли Болдуин (что значило – Букингэмский дворец) выступая в Палате Общин, сделал достоянием общества намерение короля жениться на миссис Симпсон. Напомню, что планом Эдварда VIII являлось следующее – дождаться коронации, назначенной на май 1937 года и после этого делать то, что ему заблагорассудится, а благорассудилась ему тощенькая Уоллис. Нанося ответный удар, противники Эдварда сделали упор на личность миссис Симпсон.

Одним из именований титула английских королей было – Defender of the Faith, что значило "Защитник Веры". Защитничек, однако, будучи главой церкви, изъявил желание жениться на дважды разведенной женщине. Проблема была еще и в том, что официальная причина первого развода миссис Симсон, развода с веселым летчиком, на скучном судебном языке звучала как "эмоциональная несовместимость", что английским судом не могло быть рассмотрено в качестве повода, достаточного для развода и, ссылаясь на нее, она никогда не получила бы развод в Англии, поэтому с английской точки зрения ее американский развод в определенном смысле был незаконен, в силу чего незаконным получался и ее повторный брак. А ведь теперь ей предстоял брак третий. Королевский!

Мать короля Эдварда, вдовствующая королева, достаточно громко для того, чтобы быть услышанной, высказалась в том смысле, что, мол, ее будущая невестка и будущая королева Англии имеет влияние на короля в силу присущего ему некоего пикантного расстройства организма, которое Королева Мать назвала "сексуальной дисфункцией", с каковой дисфункцией многоопытная Уоллис смогла справиться благодаря знаниям, почерпнутым ею в китайском борделе. Каково? Королева, живущая во Дворце Из Марципанов и носящая Хрустальные Башмачки, знает, оказывается, что на свете есть такая штука, как "бордель". Да еще и "китайский"!

Когда короли произносят что-то вслух, то к их словам принято прислушиваться. Королям обычно не свойственно забывать, что они короли, они помнят, что слово – серебро, что королевское слово – полновесно. Поэтому, прежде чем это слово произнести, король семь раз подумает, а потом один раз отмерит. Королевский двор это вам не двор обычный с его дворовой жизнью и королевская семья, прежде чем королева Мэри заговорила о китайском борделе, кое-какие шаги предприняла. Да это и понятно, если наследник трона, который, что немаловажно, приходится нам родным сыном, всерьез кем-то увлекся, причем всерьез настолько, что провел свою избранницу во дворец контрабандно, тайком, а потом с таким видом, будто ничего особенного не происходит, подвел свою "галантерейщицу Бонасье", подав ей руку кренедельком, к маме и сказал: "Позволь представить тебе моего ОЧЕНЬ (тут он многозначительно поднял брови) хорошего друга." Уоллис потупила глазки, сделала книксен (она, между прочим, до того, как пойти во дворец, долго тренировалась, приседая перед зеркалом), ей высочайше покивали, королева мама сделала вид, что ничего не понимает, вежливо поулыбалась, но не только о миссис Симпсон не забыла, но наоборот, загорелась желанием ее "разъяснить".

Если государство захочет что-то узнать, то оно узнает все-все и узнает непременно, у него для этого есть не газеты и не телевизор, и даже не частный, прости Господи, сыщик, у государства есть такой микроскоп, который называется "спецслужбы" и государству достаточно к окуляру лишь глаз поднести и, наводя на резкость, повертеть колесико. А там – гляди не хочу, только локтем перепихивайся, "дай, дай и мне посмотреть", ну и вот английское государство, которое, как всем известно, "государство это Я", взглянуло для начала на миссис Симпсон в лорнетку. Высокомерненько этак. "Это что еще за чудо такое? В перьях?"

Сотрудникам Особого Отдела лондонской полиции было дано задание приглядеться к Уоллис попристальнее и они, установив за нею слежку, тут же обнаружили, что она помимо шур-мур с шарминг-принцем имеет "близкие отношения" с неким женатым автомехаником, а также с "инженером" и продавцом фордовских автомобилей по имени Гай Маркус Трандл, охарактеризованном в отчете как "искатель приключений". "Нуте-ка, нуте-ка…"

Возник закономерный вопрос о прошлом столь любвеобильной особы. Нам с вами разобраться с прошлым Уоллис показалось бы затруднительным, она прыгала по миру, что твоя лягушка-путешественница, "нынче здесь, завтра – там", но то мы с вами, а государство не затруднилось ни минутки, речь ведь шла об особе, волею судьбы оказавшейся приближенной к наследнику трона не какой-нибудь там смехотворной Монтенегро, а Британской Империи, а у Британской Империи Джеймсы Бонды на цифре "семь" отнюдь не заканчивались, Британская Империя тут же нажала на кнопочку устройства под названием MI6, есть такой секретный аппаратик, ну и он заработал, зажужжал. Зажжужишь тут, когда такие дела творятся.

В секретных службах работают люди очень даже серьезные, несерьезных там просто не бывает, и если уж они берутся за дело, то доводят его до конца, если они цепляются за кончик ниточки, то клубочку не жить.

Отчетик пошел за отчетиком, донесение пошло за донесением, бюрократия, знаете ли. Листочек стал подшиваться к листочку, стала получаться папочка. А содержимое ее оказалось столь интересным, что все просто ахнули. На свет стали выходить любопытнейшие вещи. Да вот хотя бы про публичный дом. Бывала Уоллис в борделях, бывала. Захаживала, так сказать. И именно что в китайские. Причем в очень дорогие бордели. Бывала она там, конечно же, не в качестве работницы, как то разнесла услужливая молва, а в качестве любопытствующей посетительницы. Тут тут же возник и вопрос, а откуда у бедной девушки взялись деньги на удовлетворение пусть порочного, но всего лишь любопытства? Ниточку стали тянуть дальше. А потом еще дальше. Не одной же Уоллис быть любопытной, любопытных на свете много.

И любопытных тем более, что в гламурной биографии (что тогдашней, что современной) миссис Симпсон как-то затушевывался тот факт, что когда она поехала в Китай, использовав в качестве предлога "воссоединение семьи", там ведь шла гражданская война, никак не способствовавшая столь понятному в других условиях желанию "попутешествовать и забыться". Забудешься тут… Когда Уоллис добралась до Пекина, то ей пришлось по выходе из вагона (в котором вместо туалета была просто круглая дырка в полу) переступать через валявшиеся тут и там трупы умерших от тифа людей, а когда ей хотелось развлечься и действительно "забыться" и она навещала какой-нибудь гонкогский публичный дом, то в окна были слышны не только выстрелы, но и вопли убиваемых людей. Гражданская война, где бы она ни происходила, это дело такое. Ну, а если "полевых командиров" зовут не Нестором Ивановичем и не Василием Ивановичем, то дело от этого становится не лучше, а, пожалуй, даже и хуже. Куда хуже.

Пойдя по следу миссис Симпсон в обратную сторону, да еще и с лупой в руках, следопыты докопались и до того, зачем она, собственно, в Китае понадобилась, причем понадобилась до такой степени, что дорогу ей оплатили за казенный счет. Дело было в том, что Уоллис очень удачно числилась женой военнослужащего, офицера военно-морских сил США, пилота (напомню, что речь о начале 20-х годов ХХ столетия, а тогдашние пилоты были чем-то вроде сегодняшних астронавтов), то-есть она один раз уже попадала в поле зрения государства, пока что собственного, и ее уже один раз внимательно рассмотрели. А рассмотрев, запомнили. Когда в Китае началась гражданская война, то тут же, понятное дело, появились и доброжелатели, в том числе и американцы. Дело было, однако, в том, что пересылаемая по телеграфу из США в Китай информация расшифровывалась и читалась "заинтересованными лицами" и американцы старались для переправки секретных депеш использовать и другие, в том числе и менее (а скорее даже и более) традиционные методы. Как там в "Трех мушкетерах", помните? Золотые дублоны, зашитые в подкладку рваного плаща какого-то нищего, на поверку оказывающегося испанским грандом. То же и с нашей Уоллис.

Задолго до того, как отправиться в Китай, 9 июля 1923 года, она прошла собеседование у главы разведки тихоокеанского флота США, а перед тем, как попасть на такой уровень, она пожила некоторое время в доме у некоей подруги-художницы, у которой как нарочно, муж тоже работал в военно-морской разведке и где, пока она писала акварельные этюдики, к ней ненавязчиво присматривались. Если вы еще не забыли, она тогда же как-то покатила в Париж со своей кузиной развлекаться. Было это через месяц после ее посещения штаб-квартиры тихоокеанского флота. Практичная Уоллис и в тогдашнем путешествии сочетала приятное с полезным, по приезде в Париж она попала в распоряжение легальных американских Штирлицев, работавших под крышей американского посольства во Франции. Во время своего тогдашнего визита она успела не только пожить парижской жизнью, но и съездить в Лондон (ах!) и в Рим. Не иначе, как с целью сделать набросок с натуры в Колизее.

А вот уже только после всего этого она поплыла в Китай. А пока она плыла, ее непутевому мужу, большому любителю выпить и попалить из пушки, кроме обременительных капитанских обязанностей было вменено взвалить на свои плечи еще и функции разведчика и стал он офицером разведки Южно-Китайского Флота. А жена его, добравшись до него и с ним воссоединившись, должна была отправиться на север, в Шанхай, хотела ли она при этом с мужем развестись или то было лишь прикрытием неважно, важно было другое, поскольку было уже известно, что Уоллис всегда (и иногда совсем некстати) не прочь повеселиться, то в опасном (опасном не то слово) путешествии на север ее должна была сопровождать некая Мэри Сэдлер, очень удачно, в отличие от Уоллис, вышедшая замуж. Миссис Сэдлер была женою офицера разведки, причем офицера в чине адмирала военно-морских сил Соединенных Штатов.

Кое к каким из китайских похождений миссис Симпсон, носившей в те былинно веселые времена имя миссис Спенсер, мы еще вернемся, ну, а пока немного притормозим, нам уже ясно, что была она непроста, а тут эта непростота открылась еще и английскому правительству.

На основе собранного MI6 "материала" был составлен документ, называвшийся в недавнем прошлом "докладной запиской", в нем было "выпукло" подано все самое важное, документик этот лег на стол премьер-министра Болдуина, тот почитал, покачал укоризненно головой, положил документик в папочку и покатил с папочкой в Букингэмский дворец. Слово "покатил" напомнило мне, что Стэнли Болдуин, Премьер-Министр Его Величества, в быту отличался невиданной в либеральных обществах скромностью и, даже возглавляя правительство, ездил по своим министерским делам на маленьком, дешевом автомобиле, на таком, какой ныне принято называть shitty car, чем будущего короля Эдварда VIII, обожавшего не только Уоллис Симпсон, но еще эффектность и "позу", раздражал необыкновенно. Ну и вот, скромняга Болдуин доставил сведенные воедино данные "оперативных разработок" во дворец, там с ними ознакомилась королевская чета и, поскольку ее опасения и ожидания в отношении маленькой миссис Симпсон подтвердились, то сделано было вот что – распоряжением Георга V наследник трона стал получать свой red box неполным. Для непосвященных – red box это краткая компиляция текущей информации государственного значения, подготавливавшаяся в Министерстве Иностранных Дел и содержавшая дипломатические секреты о которых знали считанные люди в государстве. Отсюда следовало, что последний год жизни Георга V, то-есть в 1935-36 годах наследник, даже о том не подозревая, был лишен информации во всей ее полноте, самые секретные секреты от него утаивали, соответственно, даже став королем, он не знал того, что знали остальные члены королевской семьи. Уже один лишь этот факт означал, что срок жизни в качестве короля ему был отмерен недолгий, он не мог бороться за власть, не обладая всей полнотой информации. Возникает вопрос, а зачем ему вообще позволили побыть королем, не допустив, правда, под благовидным предлогом, рассчитанным не так на наследника, как на другие государства, коронации?

Попробуем разобраться.

Где-то повыше я говорил, что уже в предвоенное десятилетие как королю, то-есть власти, так и английской "элите" стало ясно, что без реформирования государства не обойтись, однако все старались оттянуть начало реформ, все ждали конца эпохи, Георг V был стар, было старо его окружение, а реформы это удел молодых, этаких живчиков, мальчишек в возрасте лет пятьдесяти, таких, у кого еще есть силы и уже есть опыт. Есть сила желать и есть умение претворять свои желания в жизнь. Но вот направление реформ было выбрано еще тогда, еще Георгом V, выбор сделал он. Напомню, что выбирать приходилось не только из наличного, но и из апробированного, умные люди учатся не на своих, а на чужих ошибках и стараются извлекать пользу из опытов, которые проводят над собою другие.

В межвоенный период в мире как на дрожжах росли три силы – Германия, Америка и Россия. Вся троица лезла из квашни, пузырилась и пучилась. Дрожжами была тогдашняя новинка – социализм. Детали предстоявшей Англии перестройки следовало выбирать из конкретики, из вполне определенного политического контекста. Американский опыт отпадал уже при первом и поверхностном взгляде, американское государство в национальном смысле устроено диаметрально противоположно устройству государств Старого Света, оставался опыт немецкий и опыт русский, причем опыт немецкий по очевидным причинам выглядел для англичан предпочтительнее и если бы Англия в 1935 году знала, чем все закончится в 1945, то очень может быть, что, делая выбор, она тоже решила бы строить социализм с приставкой "национал". Проблема проблем состояла, однако, в том, что англичане исходили из данности, а данностью был не "остров", а Британская Империя, попытка же построить национал-социализм в многонационалии выглядела попросту абсурдной.

Трудности, стоявшие перед делавшей выбор Англией, были ясны не только самим англичанам, но и другим заинтересованным лицам. И тут англичане сделали один из тех ходов, которыми они так сильны, они сделали ход, который и делает англичан "англичанами" – они сумели создать у тех самых "заинтересованных лиц" иллюзию, будто в зависимости от выбора будущей модели собственного госустройства они в предстоящей войне (неиллюзорность которой была всем очевидна) будут поддерживать того, кого выберут в качестве образца. Напомню, что тогдашняя Англия это не Англия сегодняшняя, это держава номер один тогдашнего мира, и иметь ли ее в качестве врага или иметь ее же хотя бы в качестве доброжелательного нейтрала имело с точки зрения той же Германии значение решающее.

Государство, решив перестроиться, должно обосновать будущий проект в смысле идеологическом, проговорить его словами, оно должно убедить людей, в государстве живущих, что перестройка не только в их интересах, но что перестройка осуществляется их желанием, что это они, а вовсе не государство, жаждут перемен, а государство нехотя идет им навстречу. "Ну, если уж вы сами решили, что дальше Так Жить Нельзя, то так уж и быть, давайте гласно ускоримся и углубимся." Любые идеи воплощены в человеке, так народу понятнее, государство, связывая некий пропагандистский набор политических штампов с определеным политиком, развязывет себе руки, ему отныне не приходится каждый раз многословно объяснять, чего оно хочет, оно просто позволяет выйти на сцену конкретному человеку и – всем все сразу же понятно. Поднялся на трибуну академик Сахаров и усе ясно, реви от восторга, а поднялся душитель свободы Лигачев – свисти и топай ногами. А что они там говорят – неважно, можно за шумом их вообще не слышать, важно – видеть. Политик это живое знамя, вокруг которого собираются сторонники, политик это полюс, один политик – плюс, а другой – минус. Это чрезвычайно удобно, в первую голову государству удобно, вокруг плюса тут же собираются все, кто полагает себя плюсом, а вокруг минуса все отрицалы, причем делают они это сами, сами рисуют на себе мелом крест или черточку, никто дураков не заставляет. А государство смотрит со стороны и думает. Подсчитывает, взвешивает. Прикидывает. Ну, а потом делает то, что государство в таких случаях и делает. Иногда оно, током попользовавшись, выключателем – щелк! и нет больше нашего магнита, а есть застой. И слава Богу если так, а то ведь бывает, что государство стрелять начинает. В тех, кто сдуру на себе плюсик нарисовал. Или наоборот – минусик. Когда как. Но мы отвлеклись.

В английской "элите" к середине тридцатых появился полюс, знака на нем не было, государство английское еще не решило, каким он будет, оно дальновидно оставило за собой право определить в будущем значение полюса, от решения государства зависело будет этот полюс "+" или же "-", будет ли тем, кто к полюсу подтянется, холодно, или же станет им жарко. Назывался полюс просто – "германофилия". Германофилы стали собираться в скромной хижине лорда и леди Астор под названием Кливден. Что там себе на самом деле германофилы думали – неизвестно, чужая душа – потемки, важно было, что думали по поводу английских германолюбов в самой Германии, а там про них думали всякое хорошее, да и трудно было думать плохо про таких людей как Чемберлен и Галифакс, очень даже убедительно и в высшей степени красноречиво говоривших, что про немцев они думают хорошо. Но леди и лорды, Галифакс и Чемберлен это был еще не тот уровень, это был английский "Центральный Комитет", а ведь в Британской Империи было еще и "Политбюро", только называлось оно немножко не так, называлось оно "Королевская Семья" и если уж мы хотим, чтобы все было всерьез, если мы хотим, чтобы нам поверили, то нам следует и в Политбюро обозначить сторонников и противников реформ, а как же!

И что же должны были думать немцы, если они и так смотрели и этак, глаза протирали, глазам не верили, смотрели опять и опять, но видели при этом одно и то же – главным германофилом, "лучшим немцем" Англии был вовсе не какой-то там Освальд Мосли, а был им наследник престола Эдвард Альберт Кристиан Джордж Эндрю Патрик Дэвид, наследник, в 1936 году ставший королем, Эдвардом VIII.

Каким образом Уоллис Симпсон удалось очаровать будущего английского короля? Какие-то сексуальные перверсии там, конечно же, присутствовали, куда же нам без секса-то, секс это основа всего, основа основ. Фундамент мира. Дело только в том, что фундамент мира наследника английского престола был заложен задолго до появления в жизни шарминг-принса миссис Симпсон, он и без нее свои наклонности удовлетворял таким образом, какой ему благорассудился, к его услугам был целый гарем с любимой чужой женой леди Фернесс во главе.

Чем взяла Уоллис? Чем вообще берет мужчину женщина? Понятно, что сексом, а секс связан с неким стереотипом "красавицы", существующим в нашей голове, причем у каждого в голове образ красавицы свой, родной, сугубо индивидуальный и какою видится красивая женщина будущему Эдварду VIII было известно, поэтому "подбросить" ему ("нам тут подбрасывают!") девушку его мечты труда не составляло. "Хочешь бесполую, без сисек и без жопы, тощенькую, да еще и страшненькую? Да пожалуйста!" Чего, чего, а такого добра в каждом государстве хватает. Выбирать есть из чего. Но кроме того, было известно, что та же леди Фернесс, удовлетворяя утонченные прихоти принца, тем не менее иногда "доставала" его своей простотой. Он был человеком не очень умным, но даже и для него ее пустоголовость была малость чересчур. Поэтому задача по "подбрасыванию" на первый взгляд усложнялась, но это только на первый взгляд, с точки зрения тех, кто Симпсоншу к принцу "подводил", проблема, напротив, упрощалась. Страшненькие девочки, как правило, гораздо умнее красивых, тем особого ума не надо, симпатяшки берут другим, тем, что им от Бога досталось, а вот страшненьким тем да, тем, хочешь не хочешь, а приходится развивать в себе и ум, и сообразительность, и реакцию, и рефлексию. Они в себе такой инстинкт развивают, такой ум оттачивают, какой бедным мужикам и не снился. "Караул!"

Найти девочку страшненькую и умненькую для "заинтересованной стороны" представлялось куда легче, чем красивую умницу, не говоря уж о глупой уродине, вот уж это да, это действительно редкость.

Уоллис же в смысле ума отличалась еще с раннего детства, но при этом, будучи некрасивой и умной, она обладала еще и не по женски гипертрофированным честолюбием. Она хотела быть первой, всегда и непременно первой. Первой во всем. В нарядах, значит в нарядах. В учебе, значит в учебе. Быть первой среди девочек? Среди самых-самых? Среди красавиц? Да запросто.

Когда ей было шестнадцать лет, добрый дядюшка Сол, оплачивавший ее пребывание в американском "институте благородных девиц", посчитал, что племянница по итогам года заслуживает хорошего отдыха и отправил ее в очень дорогой и, выражаясь современным дурацким слэнгом, "эксклюзивный" летний лагерь Берлэнд, где проводили лето дети "элиты". Что такое шестнадцать лет мы все знаем, и что такое коллективный отдых подростков мы знаем тоже, ну и понятно, что подростки во всем мире одинаковы и подростки в Берлэнде ничем в этом смысле не отличались от нас с вами, когда нам было по шестнадцать лет. Все девочки лагеря были влюблены в одного мальчика и мальчик этот, с точки зрения шестнадцатилетних покорительниц вселенной, вполне того заслуживал. Стройный красавчик, наследник (не трона, правда, а всего лишь "состояния"), самоуверенный баловень судьбы. Бывают такие, мы все хоть одного такого мальчика, но знаем.

Ну и вот, маленькая Уоллис, не успев приехать в лагерь, все мгновенно увидела, поняла, оценила и громко, во всеуслышание, заявила, что "мальчик будет мой". Реакцию каждый может легко представить себе сам. Кто-то из девочек прыснул, кто-то презрительно фыркнул, кто-то только молча смерил Уоллис взлядом. "Ох, уж эти мне нищенки…" Среди девчачьей половины "лагерников" тут же началось соревнование, чуть погодя укоротившееся до ревнования, перешедшего в недоумение, а недоумение не преминуло смениться пошлой завистью. Уоллис выграла, "пацанка сказала, пацанка сделала." Как ей это удалось? Оказалось, что нет ничего легче, пока остальные девочки очаровывали лагерного принца по имени Ллойд Табб своими свежими прелестями, наивными ужимками и трогательным шестнадцатилетним кокетством, Уоллис тщательно изучала не так его самого, как мир его увлечений. Очень быстро выяснилось, что гордый Ллойд играет в школьной футбольной команде и, будучи даже немножко в этом смысле оторванным от реальности, мнит себя настоящей звездой. Уоллис времени не теряла и, пока остальные девочки крутились перед зеркалом и расправляли оборочки, обложилась спортивной периодикой, зазубрила несколько футбольных терминов, запомнила парочку имен, выспросила кое-кого из мальчиков о событиях прошедшего школьного года и подступила к первому в своей жизни принцу во всеоружии. Она нашла его слабое место, она знала когда и при каких обстоятельствах он принес своей команде каждое очко. Через пару дней Ллойд Табб не обращал внимания ни на кого вообще, для него отныне существовала только и только Уоллис, с которой он мог с жаром, входя в тонкости, обсуждать перепетии какого-то матча, а она, закатывая глазки, отвечала ему в том смысле, что вот в такой-то игре такого-то числа прошлого года он, Ллойд Табб, выступая за свою школьную команду квотербеком, совершил пробежку, сравнимую разве что с одним из подвигов Геракла. О, это мягкое мужское сердце! Ну, а там, помимо футбола, нашлись и другие общие интересы и они, держась за ручки, вслух читали друг-другу стихи Киплинга, выучить которые было, конечно же, куда легче,чем правила игры в футбол.

Понятно, что слухи о столь способной девочке не могли не дойти до ушей родителей детей, с которыми Уоллис училась и отдыхала, а родители там были всякие, в том числе и такие, что состояли на государственной службе. Никакое, даже и самое богатое и могущественное государство не может позволить себе разбрасываться талантами, тем более такими своеобразными. Так что вопрос о кандидатуре "не стоял", кандидатура сама просто напрашивалась и, когда понадобилось подвести к наследнику повзрослевшую, поумневшую (хотя казалось бы куда уж дальше), утратившую множество иллюзий и взамен обретшую в авантюрных похождениях незаменимый специфический опыт Уоллис, то проблема превратилась в чисто техническую. Когда же принца и Уоллис свели, то потребовалось результат закрепить, потребовалось найти общий интерес, животрепещущую для принца тему, что-то глубоко его трогающее, что-то вроде футбола, при том, что футболом он, как назло, не интересовался вовсе.

И тема такая нашлась. Принц Уэльский и Уоллис взахлеб говорили и говорили, у них было, о чем поговорить, причем поговорить с горящими глазами, у них кроме физической была и еще одна страсть, они рассказывали друг другу о фашизме.

Насколько искренна в своем увлечении (в смысле мировоззрения) была Уоллис Симсон, сказать трудно, но вот то, что с первоисточниками она была знакома очень хорошо, сомнению не подлежит. Недаром принцу было с нею так интересно. Дело в том, что Уоллис знала о фашизме не понаслышке, сведения ее были из первых рук. Вы помните местечко из ее бульварной биографии, где рассказывается о романе Уоллис с аргентинским дипломатом? "Don't cry for me, Argentina…" Так вот, плакала ли Уоллис по своему ветреному Фелипе или нет, подозреваю, что плакала, она ему даже физиономию на прощанье расцарапала, но нам в этой истории должно быть интересно вовсе не это, главный интерес в том, что Фелипе Эспил был не первой ее победой на дипломатическом поприще, первым в жизни будущей герцогини Виндозрской дипломатом, причем дипломатом, которого своей статной фигурой и должен был прикрывать аргентинец, был не больше и не меньше, как посол Италии в США князь Джелазио Каэтани, потомственный итальянский аристократ, в роду которого было двое пап и двое кардиналов. Он был фанатичным сторонником Муссолини и как любой фанатик старался обратить в свою веру окружающих. А кто может быть ближе любовницы? Причем пыл наставника подогревался тем обстоятельством, что ему было сорок пять лет, а благодарной слушательнице двадцать шесть.

Уже в Китае, в Пекине, куда она добралась с такими трудностями, Уоллис нашла себе другого итальянца, военно-морского атташе итальянского посольства Альберто да Зара и коротала время уже с ним. С да Зарой ей было полегче, он, кроме фашизма, увлекался лошадьми, так что у них была и еще одна тема для разговоров. Между прочим, оба этих итальянца интересны тем, что их кое-что роднило, у князя Каэтани мама была американкой и он стал послом Италии в США, уже прожив в Америке много лет и будучи владельцем фирмы геологоразведки под названием Бурш, Каэтани и Хирсли, расположенной в Сан-Франциско, а любитель лошадей и скачек да Зара получил военное образование в Аннаполисе, в американской военно-морской академии.

Получив кое-какой опыт в общении с итальянцами, Уоллис пошла на повышение, вернувшись из Пекина в Шанхай, она вступила в "романтические отношения" с двадцатиоднолетним итальянским студентом, находившимся в Китае с "ознакомительными целями" и даже от него забеременела, вынуждена была сделать аборт, следствием чего стали преследовавшие ее всю оставшуюся жизнь гинекологические осложнения. Звали студентика граф Галеаццо Чиано. Ему было суждено стать очень известным человеком. Это тот самый граф Чиано, что занимал пост министра иностранных дел в правительстве Муссолини.

Но интерес Уоллис к мужчинам, разделявшим идеи фашизма, отнюдь не сводился к одним только итальянцам. Итальянцы были интересны в смысле погружения в теорию, но вот для знакомства с практикой нужны были совсем другие люди. И они, как по волшебству, появились. Когда чего-нибудь хочешь. то непременно получаешь. Надо всего лишь захотеть. По-настоящему захотеть. Ну и понятно, что желание человека и желание государства несопоставимы, возможности у них немножко разные и хотят они, ясное дело, по-разному. Уж если чего государство захочет, так тут уж только держись.

Еще когда миссис Симпсон широкой английской публике была совершенно неизвестна, она вдруг, неожиданно (но долгожданно для себя) получила официальное приглашение посетить лондонский салон миссис Кунард. Здесь нам придется немножко задержаться и объясниться. При том, что Уоллис была неизвестна доброму английскому народу, она была уже очень даже известна наследнику престола, а перед тем как стать ему известной, ей пришлось познакомиться с первым секретарем американского посольства в Лондоне Тоу, в чье распоряжение она поступила, добравшись, благодаря удачному замжеству, до берегов туманного Альбиона, а первый советник посольства по счастливейшему стечению обстоятельств оказался женат на сестре "подружки" наследника английского престола леди Фернесс, с которой нашу Уоллис немедленно и познакомили, а уж та, как будто этого момента с нетерпением ждала всю жизнь, свела новую знакомую с принцем, которого леди Фернесс к тому времени начала немножко утомлять. Между прочим, от внимания биографов Уоллис Симпсон как-то ускользает то обстоятельство, что ведь ей нужна была хоть какая-то моральная поддержка, ей нужно было время от времени к кому-то приклониться, нужна была близкая душа. И эта душа тут же и появилась. Помните кузину Коринну, веселую вдовушку, с которой Уоллис ездила то ли развлекаться, то ли еще по какой надобности в Париж? Так вот наша Коринна тоже тут же выскочила в Америке замуж, а ее муж тоже тут же получил назначение в Лондон и покатил туда в качестве помощника военно-морского атташе, прихватив с собою, понятное дело, и женушку. Так что Уоллис так уж одинока в Лондоне не была, ей было с кем хихикать и делиться девичьими секретами.

Ну и вот, еще не имея особой популярности и известности, но зато имея крепкий тыл, Уоллис получила приглашение от миссис Кунард. Миссис Кунард по прозвищу "Изумрудик" была женой товарища Кунарда. Да-да, того самого Кунарда, что "линии Кунарда", трансатлантические гонки и океанские пассажиро и грузоперевозки. Она, точно так же, как и Уоллис, тоже была американской женой, а кроме того официальной (что вытекало из ее социального статуса) хозяйкой очень известного и престижного политического салона, быть приглашенным в который почиталось за честь. Цель, с которой светская львица убивала время, общаясь с околовластной публикой, особо не обсуждалась, но заинтересованные лица не могли не знать, что внешне благополучнейшая и обожавшая изумруды жена миллионера была не так счастлива, как то могло бы показаться. На нее был крючочек, на нашу миссис Кунард, бедняжка была наркоманкой.

Уоллис, конечно же, полетела в кунардовский салон, как на крыльях, еще бы! Это был ее первый выход в свет, и сразу же – на такой уровень! Когда она, пообщавшись и показав себя, уходила, то провожавшая ее миссис Кунард позволила себе дать любовнице наследника совет. "Милая, – сказала она, – никогда не говорите вслух о политике. Люди неизбежно будут думать, что это говорите не вы, а принц." Уоллис, внимательно разглядывавшая украшения миссис Кунард, вежливо ее поблагодарила и пообещала никогда этого не забывать. Через очень короткое время Уоллис вновь получила приглашение от Кунардши. Но теперь ее звали не для того, чтобы "потусоваться", в этот раз все было очень серьезно, второе приглашение было приглашением на званый обед. Нам ли с вами не знать, что это такое! Званый обед это нечто торжественное и вместе с тем очень интимное, туда всякого-разного не позовут. Там рядом с собою черт знает кого не обнаружишь, хозяева тщательнейшим образом продумывают кого рядом с кем усадить. Званый обед это искусство, людям, за столом сидящим, должно быть друг с другом интересно. Кому могло быть интересно сидеть рядом с Уоллис и с кем было бы интересно болтать за обедом ей? Она, наверное, с нетерпением ожидала сюрприза. Когда гостей пригласили к столу, то Уоллис обнаружила, что сидит рядом с дипломатом, послом без портфеля и политическим советником вождя немецкого народа Иоахимом фон Риббентропом.

Не прошло и недели, как Уоллис встретилась в Риббентропом опять. Теперь уже на приеме в немецком посольстве, куда вполне официально была приглашена не только она, но и наследник английского престола. Трудно сказать, кто кого сопровождал. Так же трудно сказать, кто на кого произвел большее впечатление. После этого Уоллис еще несколько раз посещала немецкое посольство уже одна. Работавший на американцев агент доносил, что Риббентроп каждый день посылает миссис Симпсон букет из семнадцати красных роз, якобы по числу их интимных встреч. Не знаю правда ли это или нет, но Риббентроп и в самом деле посылал букет каждый день на протяжении года и добропорядочная миссис Симпсон ни разу, как того требовали приличия, букет назад не отослала.

Это министры иностранных дел Италии и Третьего Рейха граф Чиано и Риббентроп. Молочные, так сказать, братья. Роднит их и то, что оба закончили свой жизненный путь не очень хорошо. Но похожи они и тем, что перед лицом смерти оба держались неплохо. Может быть они были не очень умными людьми, но трусами они не были.

ФБР посчитало данные о контактах миссис Симпсон с Риббентропом новостью столь важной, что информация об этом была немедленно доведена до президента Рузвельта лично. До Франклина Делано.


Tags: alexandrov_g
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment