mikul_a (mikul_a) wrote,
mikul_a
mikul_a

Монархия и социализм.7

что до драгоценностей, то женщина не была бы женщиной, если бы о них не помнила. В тот краткий период в конце 1936 года, когда Уоллис наслаждалась публичностью и ей казалось, что Жар Птица – вот она – руку протяни, она не упустила своего. 8 ноября 1936 года она посетила лондонскую оперу, где сидела в королевской ложе, куда в качестве гостьи была уже ею приглашена миллионерша Кунард. Уоллис, по словам биографа, явилась в оперу "dripping with emeralds", то-есть "осыпанная изумрудами". Женщины, они да, женщины – они такие.

Любовь принца была горяча, когда же принц обернулся королем, то его любовь к Уоллис и вовсе стала беспредельной, для окружающих это выглядело как слепое обожание, как то, что в англоговорящем мире называется puppy love, то-есть "щенячья любовь", наблюдать за нашей парочкой вблизи было неловко, но любовь оставалась любовью, пока она не оказалась замешанной в политику, пока не были затронуты интересы государства.

До тех пор, пока Уоллис, все еще остававшаяся миссис Эрнст Симпсон, пребывала в качестве любовницы, она могла окружающим нравиться или не очень, но никому особого дела ни до нее, ни до ее отношений с королем не было. "Чем бы дитя не тешилось…" В высшем свете, правда, пошучивали, появился анекдот о том, что в новом сезоне на лондонские подмостки выйдет пьеса под названием "Неважность быть Эрнстом", главный герой которой в кульминационной сцене восклицает: "Какая жалость, что у меня есть только одна жена, которую я могу положить к ногам моего короля!", но шутки кончились, когда 27 октября 1936 года Уоллис подала документы на развод. Все (под всеми я имею в виду людей, входивших во власть и знавших не только о существовании Уоллис, но и о степени ее влияния на короля) насторожились. Расчет Эдварда был прозрачен – по английским законам развод вступал в силу через шесть месяцев после рассмотрения дела в суде и Уоллис обретала свободу 27 апреля 1937 года, а на 12 мая 1937 года была назначена коронация. Эдвард VIII хотел короноваться не холостяком, а человеком солидным, женатым, а женой этой должна была стать нынешняя миссис Симпсон.



До того как Уоллис возбудила дело о разводе, секретарь короля, Александр Хардинг, которому картина была ясна как никому другому, по своей личной инициативе уже пытался обратиться к премьер-министру Болдуину с тем, чтобы тот как-то повлиял на короля. Однако, пока Уоллис была замужем, у того не было легальных причин для такого разговора. Личная жизнь человека это его личная жизнь, а личная жизнь короля это, сами понимаете, личная жизнь короля. Однако теперь дело вышло на совершенно другой уровень. Премьер-министр решил, что нужно предпринять все усилия, чтобы заставить миссис Симпсон забрать назад свое заявление о разводе.

Встреча между королем и его первым министром состоялась утром в Форт Бельведере. Обычно флегматичный и невозмутимый Болдуин, чьим девизом было "If In Doubt, Don't", чувствовал себя не в своей тарелке, нервничал, не знал, с чего начать и, чтобы растопить лед, попросил подать ему виски с содовой. Виски ему подали, однако Эдвард холодно сказал, что Болдуин может пить один, так как он, король, никогда не пьет до семи вечера. "Ну не нравишься ты мне, не нравишься!" Разговора не получилось. Однако Болдуин понял, что решение короля твердо. С этого момента события понеслись вскачь. Теперь король и министр встречались почти каждый день, политическая жизнь государства была парализована, назревал еще невиданный кризис. Обе стороны стояли на своем и не хотели уступать. Упрямство Эдварда было понятно, за ним стояла Уоллис, но понятна и твердость Болдуина – за ним стояла Семья, он знал то, чего не знал король. На одной из встреч Болдуин, прощаясь с Эдвардом, сказал: "Сэр, вы можете сделать ее королевой, но она будет вашей королевой, а не королевой Англии."

Король Эдвард VIII в своей борьбе не только за престол, но и за Уоллис, рассчитывал на свою популярность, а популярен он был, он был тогдашней принцессой Дайаной, правда, он носил брюки, но популярность его была точно такой же, то-есть популярностью не так государственного деятеля, как популярностью кинозвезды. Да еще и с оттенком бунтарства. Когда начал разгораться костер, Эдвард решил еще немного раздуть огонек, рассчитывая, что это добавит ему веса. Он совершил официальный двухдневный визит в Южный Уэльс, самый на тот момент депрессивный район Великобритании. То, что он там увидел, потрясло его и потрясло тем сильнее, что он, отправляясь с визитом, и рассчитывал быть потрясенным. Массы простого люда, на который вдруг обратилось державное око, встречали короля с энтузиазмом, он же, выглядевший искренне и глубоко тронутым их бедственным положением, позволил себе казавшееся ему вполне нейтральным заявление – "Something ought to be done". Народ от счастья прямо-таки зашелся и передававшиеся из уст в уста слова короля немедленно обрели чуть искаженный вид – "Something must be done", когда же эта фраза докатилась до Лондона, то под заголовками "Populist King" его слова цитировались газетами уже как "Something WILL be done". О-о-о… Люди "в столицах" переглянулись со значением. "Крутенько берет…"

Намерение Эдварда по укреплению своей популярности привело к прямо противоположному, он, как и любой реформатор по призванию, очень плохо ориентировался в политике, даром, что он был рожден в королевском дворце. Опрометчивые слова короля немедленно сплотили истэблишмент и сплотили отнюдь не за спиной короля, "элите" король был нужен в качестве символа единения нации, а вовсе не как пустоголовый "troublemaker". С этого момента им начали манипулировать сразу с нескольких сторон, о чем он, как человек слабый, даже не подозревал.

На одной из встреч Болдуин закинул удочку и задал вроде бы безобидный вопрос – "а почему бы Вашему Величеству не рассмотреть возможность морганатического брака?" Эдвард, посоветовавшись с Уоллис, ответил согласием. Уоллис же этим ответом разоблачила себя. Ей казалось, что, соглашаясь на морганатический брак, она демонстрирует бескорыстную любовь к бедному королю, однако Семьей и политиками ее ответ был истолкован совсем не так, они решили (и небезосновательно, они все были людьми опытными), что лично ей нужен не так титул, как возможность ВЛИЯТЬ, она хотела управлять, стоя в тени, причем тень эта отбрасывалась Троном. "О-о-о" – опять сказали умные люди. "Еще чего!" – сказали люди околовластные. "А ху-ху не хо-хо? – сказали люди, возглавлявшие тайные службы государства. – Стоять в тенечке это хорошо, это мы, голубушка, и без тебя знаем." Тут же было заявлено, что хоть на континенте морганатический брак дело обычное, но вот в процессуальной жизни Англии, базирующейся на прецедентах, подобного еще не было, ну разве что уж совсем в старине глубокой, так что из этой затеи ничего не выйдет.

Болдуин решил поднять забрало. Он встретился с Климентом Эттли, возглавлявшим оппозицию, и спросил, что тот думает по поводу сердечных дел короля. Умный Эттли, усмехнувшись в усы, ответил, что он ничего не имеет против того, чтобы королевой была американка, но что он категорически против того, чтобы королевой была миссис Симпсон. Болдуин покивал, пожевал губами и, выйдя из штаб-квартиры лейбористов, для страховки поехал еще и к лидеру либералов Арчибальду Синклэру. Тот, прекрасно понимая, чего от него ждут, заявил, что он всецело на стороне Болдуина и Эттли.

Но к схватке готовились не только Семья и Правительство, короля загоняла в угол и другая сторона.

12 ноября 1936 года личный секретарь Эдварда VIII Алек Хардинг, узнав, что на следующее утро назначено заседание кабинета, где должны были обсуждаться матримониальные дела короля, написал ему письмо. Помимо прочего там было сказано следующее – "Как секретарь Вашего Величества, я полагаю, что в мои обязанности входит довести до сведения ВВ следующие факты:

1. Появление в прессе информации по поводу отношений ВВ с миссис Симпсон является вопросом всего лишь нескольких дней. Соблюдать достигнутое соглашение по поводу неразглашения этой информации более предоставляется невозможным. Изучив письма британских граждан, живущих в других странах, я могу заранее предсказать, что эффект от появления в печати данных о личной жизни ВВ будет катастрофическим.

2. Правительство сегодня соберется на заседание, где будут обсуждаться меры по выходу из кризиса. ВВ без сомнения знает, что одной из возможных мер будет уход правительства в отставку. Если это произойдет, у ВВ нет кандидатуры на пост премьер-министра, которую поддержал бы нынешний состав Палаты Общин, следовательно, ВВ придется распустить Парламент и назначить досрочные выборы, в центре которых будут находиться личные отношения ВВ с миссис Симпсон, что только увеличит вред, уже нанесенный монархии как краеугольному камню, на котором покоится Империя.

Если мне будет позволено дать совет, то вот он – миссис Симпсон должна немедленно выехать за границу. Я умоляю ВВ уделить проблемам, изложенным в этом письме, самое пристальное внимание и сделать это до того, как события выйдут из под контоля."

Реакцией Эдварда VIII на это письмо стало следующее – он, заявив, что "чувствует себя преданным", занялся очень важными государственными делами – два последующих дня были посвящены приему приехавшей в гости к племяннице тетушки Уоллис. И только после этого король соизволил заняться политикой. Первым делом он попытался уволить секретаря Хардинга, от чего его отговорил Монктон, один из немногих продолжавших пользоваться его расположением советников. Монктон заявил, что целиком согласен с письмом и что нужно немедленно что-то предпринять. Короля очевиднейшим образом подталкивали к неким действиям, причем было ясно, что что бы он ни предпринял, не только не разрядит, но напротив, углубит кризис.

Между прочим, до того, как письмо Хардинга прочел король, с ним ознакомился Джеффри Доусон. Этот небезызвестный персонаж ходил в свое время в упомянутый мною "Мильнеровский детсад", был одним из членов "Кливденского кружка", был не просто близок к лорду Галифаксу, а являлся его близким другом и, как следствие всего перечисленного, был германофилом, что позволяло ему пребывать в контакте не только с пронемецки настроенным сегментом английского истеблишмента, но и с тогдашней немецкой верхушкой. Насколько искренен в своем "прогерманстве" был Доусон является, вообще-то, загадкой (когда имеешь дело с государственными служащими любой страны никогда ни в чем нельзя быть уверенным, и уж тем более нельзя быть уверенным, когда имеешь дело не с "любой страной", а с Англией), но внешне это выглядело именно так – Доусон "играл" на стороне короля. Ну и вот, он был первым, кто прочел письмо Хардинга и не только его одобрил, но и сказал, что он не изменит в этом письме ни одной буквы. Письмо было положено в red box, доставленный Эдварду VIII.

Письмо Хардинга скрывало за собою вот что – выглядевшие "друзьями" Эдварда VIII лорд Бивербрук, Черчилль и тот же Доусон преследовали свою цель. Сводя суть кризиса к личности "миссис Симпсон" они показывали королю, что они на его стороне и тот от великого своего ума и в самом деле считал их если не друзьями, то союзниками, однако же "союзники" держали за пазухой камень, валя правительство ненавистного Эдварду Болдуина, они делали это вовсе не для того, чтобы позволить соединиться двум любящим сердцам, они надеялись, что следствием кризиса будет уничтожение сложившегося в предвоенной Англии внутриполитического контекста вообще. Для них очевидная неразрешимость кризиса была в высшей степени желательна, ибо позволяла практически покончить как с консерваторами, так и с лейбористами и создать на обломках двух партий одну партию, как они сами ее называли – "партию короля". Понятно, что название это было условным, но идея просматривалась очень четко – "одна страна, один народ, одна партия, один…" Один кто? Об этом никто не говорил. Зато все взахлеб говорили о миссис Симпсон.


То, чего не понимал Эдвард VIII, очень хорошо понимали и Семья и Болдуин. До того как заручиться поддержкой Эттли, Болдуин вошел в контакт с Королевой Матерью и только потом стал искать союзничества лейбористов. Все так же хорошо понимали, что добиться отречения Эдварда VIII после коронации будет практически невозможно. Следовало спешить. У Болдуина была репутация человека неторопливого и тяжелого на подъем, он даже и внешне был олицетворением консерватизма, однако же все хорошо знали, что если уж он принял решение, то действовал он после этого на удивление сноровисто и остановить его было очень трудно.

Изначально позиция правительства (что означало позицию Семьи) выглядела куда уязвимее, чем позиция короля. Тому было достаточно тянуть время, а у Болдуина было только и только одно оружие – угроза отставки. Однако оружие это стало супероружием, когда Болдуину стало известно, что Эттли не попался на удочку "партии короля" и предпочтет углубление политического кризиса возможности сформировать правительство социалистов и проложить тем самым дорожку к приходу к власти людей, стоявшим за Эдвардом VIII. Судя по дальнейшим событиям Эттли, заключившему неожиданный союз со своим традиционным врагом, удалось одновременно создать у "партии короля" иллюзию, будто он то ли готов к перехвату власти у консерваторов, то ли колеблется.

Началась игра в покер, ставки в которой все повышались, а ходы убыстрялись. И тут Эдвард VIII совершил то, что хуже преступления, он совершил ошибку. Когда ему подбросили леща в виде "морганатического брака" и он ухватился за эту идею, то Болдуин стал вновь и вновь поднимать этот вопрос на встречах с королем. В один прекрасный момент демонстрировавший в некоторых политических тонкостях поразительную наивность Эдвард VIII попросил у Болдуина совета. "А что бы вы мне посоветовали?" Болдуин не поверил своим ушам. "Ваше Величество в самом деле желает услышать от меня совет?" – переспросил он. Король, которому, наверное, хотелось поскорее добраться до миссис Симпсон, нетерпеливо закивал. "Хорошо, – сказал Болдуин, все еще не веривший своему счастью, – я подумаю и дам Вашему Величеству совет."


Дело было в том, что Эдвард VIII, очевидно, полагал, будто он просит совета у Болдуина как у частного лица, как младший по возрасту у старшего. Болдуин же предпочел услышать в этой просьбе желание Короля услышать совет своего Правительства. Он заранее знал, какой совет он даст королю и заранее же знал, что совет этот будет отвергнут. Если же король отвергал то или иное решение кабинета, то это влекло за собой отставку правительства. Эдвард сообразил, что он в ловушке только когда ему объяснили, что он натворил.

На следующее утро королю позвонил лорд Бивербрук и в почтительнейших выражениях посоветовал ему отозвать свою просьбу. Бивербрук и стоявшие за ним люди хотели, чтобы Эдвард VIII удержался на троне во что бы то ни стало и не менее страстно они желали отставки Болдуина. Бивербрук предложил, чтобы подконтрольная ему пресса начала освещать дело с выгодных королю позиций (Бивербрук был масс-медийным "магнатом", владельцем Sunday Express и Daily Express и "достигнутое соглашение с прессой", о котором упоминал в своем письме королю Хардинг, было вообще-то соглашением с Бивербруком.)

Король колебался. Он хотел удержаться на троне, он хотел покончить с Болдуином, но его страшила мысль о кампании в печати, где будут перемываться кости миссис Симпсон. Кроме того, ему уже сообщили, что попросив премьер-министра о совете, он теперь обязан этот совет принять. Или отвергнуть. В другой ситуации, в другое время, в другом политическом контексте, словом, в другой реальности подобный смешной казус можно было бы легко уладить закулисно. Но не здесь и не сейчас. Слово – не воробей, но Болдуин вылетевшее королевское слово поймал в пятерню, что твоего воробья, и выпускать не собирался.

Тем же вечером Эдвард VIII переговорил с милой Уоллис и перезвонил Бивербруку, сообщив ему, что она тоже склоняется к идее морганатического брака. Уоллис и стоявшие уже за нею люди шли ва-банк. Морганатический брак предоставлял Уоллис гораздо больше возможностей, он делал ее больше, чем королевой. Бивербрук понял, что "партия короля" проигрывает. "Миссис Симпсон хотела морганатического брака, а король хотел того, чего хотела миссис Симпсон."

На этом этапе в игру вступила церковь. Архиепископ Кентерберийский по понятным мотивам был яростным противником идеи королевского брака в любом виде. Зная это, Болдуин несколько раз пытался настоять на его присутствии на переговорах премьер-министра с королем, но Эдвард VIII не менее упорно такой идее противился. И тут 1 декабря 1936 года с инициативой на местах выступил епископ Брэдфордский. Его проповедь под названием "Вспомним о религии" была опубликована в газете "Йоркшир Пост". В проповеди епископ критически отзывался о короле, высказавшись в том смысле, что тому, похоже, не известно, что такое "Божье благословление". Проповедь была тут же перепечатана другими газетами. Интересно тут то, что проповедь епископом была написана двумя неделями раньше, в момент написания он о существовании миссис Симпсон даже не подозревал и критиковал он короля совсем по другим причинам. Тем не менее в проповеди все увидели то, что захотели увидеть. "Дорого яичко ко Христову дню." Молчаливо соблюдавшееся до этого дня молчание прессы (то самое "джентльменское соглашание") было нарушено. Ящик Пандоры был открыт.

Парадоксальным образом Эдвард VIII увидел лазейку в ситуации, казавшейся как его врагам, так и "попутчикам", безвыходной. Дело в том, что для одобрения королевского брака требовалось не только согласие кабинета, но и согласие доминионов. То-есть, фактически, согласие правительств провинций. Король, памятуя о своей популярности в среде провинциалов, к которым он так часто наведывался в бытность свою принцем, рассчитывал, что это сослужит ему службу в кризисной ситуации и что поддержка доминионов ему обеспечена. Он просчитался. Популярность "принцессы Дайаны" это одно, а институт монархии это совсем другое. Когда речь заходит о благополучии Империи, то провинциалы становятся куда большими империалистами, чем "титульная нация" (исходя из этих соображений и СССР дальновидно начинали валить в Москве, а отнюдь не в каком-нибудь Душанбе). Реакция доминионов оказалась для Эдварда VIII холодным душем. Застрельщиками выступили Австралия, Канада и Южная Африка. Они дружно отвергли не только морганатический брак, но и саму идею брака короля на Уоллис Симпсон. Грубые южноафриканцы первыми пустили в ход слово "отречение". "Отречение будет одномоментным шоком, морганатический же брак будет вечно открытой раной." Было там и смешное – в Новой Зеландии умудрились вообще ничего не знать как о конституционном кризисе в метрополии, так и о страстях, бушующих в Лондоне и в ответ на запрос Кабинета Его Величества новозеландцы вытаращили глаза: "Какая такая миссис Симпсон?! Кто это?! Дорогие, вы чего? Are you alright?"

В полдень 2 декабря Бивербрук информировал королевское окружение о том, что дейстовавшее до сих пор "джентльменское соглашение" более недействительно и что подвластная ему пресса начинает публиковать данные обо всем, что связано с кризисом.

Вечером 2 декабря Болдуин явился к королю и выложил карты на стол. Премьер-министр, Кабинет и Доминионы были против короля. "Вот выбор, перед которым стоит Ваше Величество – вы можете отказаться от идеи женитьбы на миссис Симпсон, вы можете жениться на ней, невзирая на мнение ваших министров, и вы можете… отречься."

Эдвард VIII ответил, что если ему того захочется, то он не задумается и отречься. Сказал он это сгоряча, он вообще за своим языком следил плохо. Так, услышав об отрицательной реакции австралийцев на его решение жениться, он во всеуслышание заявил, что "в Австралии живет слишком мало людей, чтобы считаться с их мнением!", чем тут же нажил себе дополнительных врагов.

Не успел Болдуин выйти за дверь, как король побежал к Уоллис, а та, затопав ногами, заявила, чтобы он об отречении и думать не смел и что она, с тем, чтобы развязать ему руки, немедленно уезжает за границу. "Немедленно" в ее устах означало немедленно, на следующий же день король попросил своего сторонника лорда Браунлоу доставить "W" (то-есть Wallis) к парому, уходящему в Дьепп. Тот тут же прилетел в своем Роллс-Ройсе и повез Уоллис в порт, где их уже ждал королевский Бьюик с личным королевским шофером и телохранителем из Скотланд-Ярда. На паром Браунлоу и Уоллис прошли как мистер и миссис Харрисон, что вряд ли могло кого обмануть, так как в их паспортах были указаны настоящие имена, утечку о чем французская сторона тут же дала "акулам пера". Из Дьеппа они, сопровождаемые кавалькадой тогдашних paparazzi, помчались на юг Франции, в Канн. Первую остановку они сделали в Нормандии, в Эвре. Из открытой телефонной кабинки, находившейся в помещении какого-то бара, Уоллис попыталась дозвониться до Короля Великобритании и Императора Индии. Их соединили. Однако слышимость была столь плохой, что ей пришлось кричать в голос и вновь и вновь повторять одно и то же, кричала же она следующее – "поговори с Черчиллем, скажи, что ты не собираешься отрекаться, не поступай опрометчиво, не спеши, НЕ СПЕШИ!" Сопровождавшим ее лорду Браунлоу и детективу Эвансу пришлось затеять притворную перепалку, чтобы заглушить Уоллис. События принимали вид откровенного фарса.

Позднее Уоллис не раз говорила, что самой большой ошибкой в ее жизни было решение уехать из Англии и оставить короля Эдварда VIII одного. Король же, отправляя свою суженую за границу, очевиднейшим образом не понимал с кем в лице Уоллис он имеет дело. Он стремился уберечь ее от грязной шумихи в газетах в то время как ей на подобную чепуху было плевать, а уж о газетах она думала в самую последнюю очередь. Подыгрывая королю, Уоллис, которая не могла выйти за рамки собственного образа, созданного ею в глазах Эдварда, проиграла игру с куда более высокими ставками. Как сама Уоллис, так и люди, стоявшие за ней, полагали, что дело еще можно спасти, что если оружием в руках Болдуина была угроза отставки правительства, то теперь уже Эдвард VIII мог шантажировать Семью и Парламент угрозой отречения. Она заклинала его быть твердым, перед расставанием, когда он заикнулся об отречении, она сказала ему, что он должен удержать трон любой ценой. "At all costs, at all sacrifices, keep the Throne."

Браунлоу послал с дороги зашифрованную телеграмму Бивербруку, в телеграмме говорилось, что Бивербрук должен сказать Эдварду VIII, будто Уоллис хочет, чтобы король забыл о ней на год и сосредоточился на одном – на коронации. Но все было тщетно, не успела Уоллис уехать, как король вновь совершил ошибку. И ошибку непоправимую. Он заявил Болдуину, что ему должна быть предоставлена возможность зачитать по радио "Обращение к нации", в котором он хочет изложить суть кризиса.

Это было последней соломинкой. От короля, как ошпаренные, опасливо отскочили все. Ошарашенный Болдуин только и смог, что промямлить что-то насчет согласия остальных министров. Желание короля было чем-то столь неслыханным, что потребовалось срочное заседание Кабинета. До последнего короля поддерживал только Черчилль, он даже внес какие-то поправки в текст предполагаемого обращения, хотя даже ему было ясно, что это конец. Все участники игры боролись за власть, вожделели ее, однако всех их объединяло одно – они хотели получить власть легально, в пределах сложившихся правил, им не нужен был "1905 год", им нужен был "парламентаризм", а обращение короля к нации напрямую, через голову Правительства и Парламента, выглядело какой-то "пугачевщиной" с совершенно непредсказуемыми последствиями. Эдварду VIII удалось то, чего он хотел меньше всего, он перепугал "элиту" до смерти.

События между тем выходили из под контроля и без всяких "обращений". Перед Букингэмским дворцом собралась толпа из нескольких сотен человек, скандировавших "We want our king!", люди сбивались в кучки по всему Лондону, разъяренная толпа напала на автомобиль Архиепископа Кентерберийского и тому удалось проехать только после вмешательства полиции. 4 декабря, после того как лондонские газеты вышли под заголовками вроде "Grave Crisis", Болдуин выступил в Палате Общин. Он заявил, что Правительство Его Величества против морганатического брака короля и что "Доминионы на стороне Правительства." Его слова были встречены овацией депутатов. Вскочивший на ноги Черчилль, перекрывая шум, прокричал Болдуину: "Ты не успокоишься, пока не добьешь его!" Черчиллю уже нечего было терять, в глазах истеблишмента он настолько крепко связал себя с королем, что теперь шел ко дну вместе с ним (сам Черчилль полагал так же и считал свою политическую карьеру подошедшей к концу).

На следующий день перед Букингэмским дворцом демонстрировали уже несколько тысяч человек и толпа увеличивалась на глазах. Участники демонстрации хотели защитить Poor Men's King. Плакаты, развернутые над толпой гласили – "We want Eddie and we want his missus!" Некоторые заходили в осмыслении событий даже и дальше, лондонцы несли рукописные плакатики с надписями "Hands off our King, abdication means revolution!"

Болдуин назначил очередное срочное заседание Кабинета на неурочное время – в воскресенье, а также настоял на немедленной встрече с Архиепископом Кентерберийским. Болдуин встретился также с Королевой Матерью. "Я вижу, что мир вокруг меня распадается на куски, а ведь какие усилия потребовались от меня, чтобы этот мир построить" – сказала она ему. Эдварду VIII Болдуин заявил, что Правительство не предоставит ему права выступить с обращением к нации. 7 декабря, в понедельник, Черчилль выступил в Палате Общин. "Правительство не может заставлять короля отречься, это в компетенции только и только Парламента!" – надсаживался он. Депутаты, вскочив с мест, топали ногами. "Заткнись!" – кричали они ему. "ЗАТКНИСЬ!" Газета "Таймс" написала, что "ничего подобного не было за всю историю Парламента."

Эдвард VIII, оставшийся в одиночестве, не выдержал давления. Не ставя о том в известность Бивербрука и Черчилля, он решился на отречение. Бивербрук, тщетно пытавшийся войти с ним в контакт, понял это, устало сказав Черчиллю: "Our cock won't fight."

10 декабря 1936 года в Форт Бельведере, в присутствии трех своих братьев – герцога Йоркского, герцога Глочестерского и герцога Кентского, свидетельствовавших его подпись, Эдвард VIII подписал акт отречения.

Отрекшись, он стал никем и ничем. Это с нашей точки зрения он был велик и могуч, а по мнению тех, кто властью обладает, Эдвард, от власти отрекшийся, лишился и власти над собою, он стал такой же игрушкой чужих страстей, как и любой из нас, и теперь уже бывший король (по поводу "бывших" очень хорошо писал великий пролетарский поэт Владимир Владимирович) выступил по радио с тем самым обращеним к нации, где попытался объяснить мотивы своих действий. Теперь стало можно. "Пой, соловушка, пой." Текст обращения был написан Черчиллем, тот был талантливым литератором и обращение, а одновременно объяснение, признание и прощание вышло на славу. Да и читал его "бывший" хорошо, с выражением и со слезой.

"I have found it impossible to carry a heavy burden of responsibility and to discharge my duties as King, as I wish to do, without the help and support of the woman I love"

Было зарегестрировано рекородное число радиослушателей, еще бы! Далеко не каждый день случается этакий инфоповод. Позднее речь бывшего короля подпольно (официально это было строжайше запрещено госцензурой) выпускали на грампластинках и контрабандно, за хорошие деньги, продавали на континент и в США.

Пропев "прощание с англичанкой" бывший король, а отныне всего навсего герцог Виндзорский был доставлен на автомобиле в Портсмут, на борт эскадренного миноносца Fury. Эсминец яростно пересек Ла-Манш и высадил герцога Виндозрского во Франции. Ну, а там он с комфортом уселся в "Восточный Экспресс" и домчался на нем до Вены. В Вене его встретил посол Великобритании и после протокольной встречи с австрийским президентом Миклашем доставил умалившегося до всего лишь Его Королевского Высочества Эдварда в принадлежавший (на бумаге) барону и баронессе Евгений Ротшильд замок Энцесфельд, где герцогу Виндзорскому предстояло прожить долгие пять месяцев до воссоединения с милой Уоллис. Вы еще помните о ней?

С Уоллис мы расстались во Франции, на одной из дорог, которые мы выбираем. Ее дорога вела на юг, в Канн, провинциальный французский городишко, где в те времена нельзя было себя развлечь даже и кинофестивалем, да и погода там зимою не ахти, дождит. Почему Уоллис ехала непременно в Канн? Что, не было в Европе других мест, где могла бы укрыться путешествующая и плывущая бедняжка, гонимая неблагодарным английским народом? Места такие, конечно же, были, но не во всех местах живут резиденты. Да еще и располагающие собственными особняками. А в Канне Уоллис ждал гостеприимный дом с хлебосольными хозяевами. Хозяева носили заурядную фамилию Роджерс и были они давними друзьями нашей Уоллис. Роджерсы были той самой семейной парой, которая приютила Уоллис лет за пятнадцать до того, и приютила не где-нибудь, а в Пекине, куда тогда еще миссис Спенсер добиралась с фенимор-куперскими приключениями и где на загаженном перроне с пулеметными гнездами ее встречал командир морских пехотинцев, охранявших американское посольство, и делал он это не только по той причине, что был джентльменом, но еще и потому, что иностранкам въезд в Пекин был строжайше запрещен.

Роджерс-муж работал на американскую разведку и, наверное, именно эта сентиментальная причина и заставила его предоставить крышу и кров беззащитной бедняжке, занесенной судьбой злодейкой так далеко от отчего дома. В Пекине Уоллис прожила у Роджерсов год и вспоминала потом это время как "время золотое". После Китая Роджерсы перебрались во Францию, купили особняк (Роджерс был из очень богатой семьи), Уоллис несколько раз гостила у них и теперь сам Бог не нашел бы для нее убежища лучше. А убежище ей требовалось, что да, то да. Вилла Лу Вье все то время, что там находилась Уоллис подвергалась самой настоящей осаде. На окружающих особняк деревьях стаями сидели стервятники репортеры, за оградой цепью стояли французские жандармы, и, как будто этого было недостаточно, в округе шмыгали неприметные личности в штатском, являвшиеся сотрудниками секретных служб Франции и Англии.

Жить там Уоллис было нестерпимо скучно, пару раз она выбиралась за покупками, но кончалось это неизбежным бегством от толпы. Кроме скуки ее мучило то, что Эдвард в Австрии пребывал в обществе не только Ротшильда, что было бы ладно, но еще и его жены, а баронесса Китти Ротшильд зарекомендовала себя как чрезвычайно ловкая особа. Даже и сам Эдвард как-то со смехом заметил, что она была протестанткой при первом муже, католичкой при втором и еврейкой при третьем. Уоллис было скучно и она справедливо полагала, что и Эдварду должно быть скучно, а со скуки чего только в голову не взбредет. Время тянулось очень медленно, развлечений не было никаких, не считать же за таковые телефонные разговоры с герцогом Виндзорским, случавшиеся по нескольку раз на дню. (За несколько месяцев Эдвард наговорил разговоров на четыре с половиной тысячи тогдашних долларов, это цена дюжины тогдашних же автомобилей. Австрийский Ротшильд, Женя, хоть и был человеком небедным, обстоятельством этим, тем не менее, озабочивался и жаловался жене, а жена, Китти, жаловалась дальше в следующих выражениях – "Edward has no sense of money. You know, we are not among the rich Rothschilds, and these telephone calls appall us." Но Эдварду было чуть повеселее, чем Уоллис, кроме звонков милой, он мог развлекать себя и по-другому. Так, будучи человеком, от реальности соврешенно оторванным, он не мог даже разбирать собственную почту, а почта шла потоком. По этой причине он дал объявление о найме секретарши и на следующий же день к дверям Schloss Enzesfeld выстроилась очередь из 800 (!) простых австрийских женщин, желавших разбирать с герцогом его корреспонденцию.

Уоллис же, не знавшей чем себя занять, удалось отвлечься лишь раз. Перед Рождеством она получила неожиданное приглашение от Сомерсета Моэма. Тот тоже жил во Франции, недалеко от Роджерсов, и изъявил желание встретить Рождество вместе. Герман Роджерс и Уоллис откликнулись на приглашение. У Моэма, после обеда, они уселись играть в карты. Биограф отмечает забавную символичность этой сцены – за столом, держа в руках карты, сидели три разведчика (В годы Первой Мировой Моэм работал на British Secret Service и даже посещал Россию с целью помочь Временному Правительству наладить пропагандистскую работу). В какой-то момент Моэм спросил Уоллис: "А где же ваш червовый король?" Та бросила карты на стол. "Мои короли не выигрывают, – сказала она, – мои короли только отрекаются."

Но всему на свете приходит конец, пришел конец и ожиданию. 5 мая 1937 года Уоллис получила уведомление английского суда о том, что она отныне свободная женщина. Эдвард тут же бросил своих Ротшильдов и помчался во Францию. 3 июня 1937 года была сыграна долгожданная свадьба. Тут тоже не обошлось без интересностей. Свадьба игралась в Шато де Канде, замке шестнадцатого столетия, предоставленном в распоряжение Эдварда и Уоллис их другом, Шарлем Бидо. Шарль был миллионером и искателем приключений международного масштаба. Француз, бросивший школу и в шестнадцать лет начавший делать карьеру в небезызвестном парижском квартале Пигаль, имевший в наставниках преуспевавшего сутенера Анри Ледуа и сбежавший после убийства Ледуа в 1906 году в Америку. Там он, пустив в ход полученные навыки, быстро женился, причем женился на "старых деньгах", получил американское гражданство, очень удачно распорядился приданым, немоверно разбогател, начал сновать между континентами, открывая филиалы своих "консультативных фирм" специализировавшихся на "менеджменте" не только в Америке и Европе, но даже и в Африке и на Ближнем Востоке, привлек внимание Госдепа и начал получать от государства всякие щекотливые поручения, за выполнение которых он брался с энтузиазмом. Горячий, видать, был человек. Француз. (Забегая вперед, я могу рассказать, чем он закончил – в 1942 году Бидо оказался в Северной Африке, где руководил строительством нефтепровода для немцев; в ноябре 1942 года, в ходе операции "Торч", он был арестован находившимся в арьегарде наступавших сил союзников американским "СМЕРШем", вывезен в США, а там ему было предъявлено обвинение в государственной измене, но до суда он, как в таких случаях и водится, не дожил, якобы покончив жизнь самоубийством в феврале 1944 года.)

Tags: alexandrov_g
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments