mikul_a (mikul_a) wrote,
mikul_a
mikul_a

Categories:

Монархия и социализм.20


Одной из целей, провозглашенных идущими в 1945 году на выборы социалистами было – Fair Shares For All, то-есть "справедливую долю – каждому", так иносказательно назывался социализм, если слово "социализм" кому-то резало ухо, то он мог слышать то, что ему нравилось, а справедливость нравится всем, справедливая доля означала трудности, справедливо разложенные на всех, справедливая доля означала справедливо разложенные на всех имевшиеся в наличии блага, справедливая доля означала справедливо разложенную на всех ответственность. Война предоставила государству возможности, в мирное время трудно достижимые – государству не было нужды что-либо кому-либо объяснять, у государства оказались развязанными руки. Эффект был оглушительным, да это и неудивительно, существует распространенное заблуждение, будто идеи справедливости присущи только и исключительно русским, это не так, идея справедливости обладает величайшей притягательностью для любого человека и англичане в этом смысле вовсе не являлись исключением. Не следует забывать, что если Испания познакомила нас с дон Кихотом, то Англия, в свою очередь, подарила миру образ Робина Гуда. Под капюшоном, скрывавшим лицо разбойника, пряталось добро, летящая со свистом стрела несла с собою справедливость. "Justice for all".

"Отнять и поделить" это вовсе не русское изобретение, не говоря уж про "взять и поделить", когда берет и делит государство.

Вторая Мировая Война осталась в коллективной памяти англичан как некая взятая ими вершина, как то, чем следует всемерно гордиться, именно поэтому так легко оказалось убедить их, что война ими выиграна, да она и была выиграна, только немного не в том смысле, что обычно вкладывается в слово "победа".

За годы войны количество самоубийств снизилось в Англии на 25%. Резко снизилось количество душевнобольных. Снизился уровень смертности в национальном масштабе. На 10% упала детская смертность. Выросло в процентном отношении количество заключаемых браков. На 17% подпрыгнул коэффициент рождаемости. Люди вдруг обрели смысл жизни. Англичане стали реже посещать церковь, но зато, о парадокс, согласно опросам, гораздо большее число англичан стало верующими. Уровень жизни богатых упал, но зато несопоставимо большее число людей обнаружило, что так, как они питаются по карточкам, они не питались никогда до того. Люди вдруг обнаружили, что равенство и братство это не просто некая абстракция, но что это может быть образом жизни. Вспоминая те времена, времена бомбежек, затемнений, труднопредставимых сегодня бытовых трудностей и тяжелого физического труда, англичане говорят, что они никогда не чувствовали себя настолько СВОБОДНЫМИ.

Работали все, не работать было нельзя. Равенство означало не только равенство в снабжении продуктами или одеждой, но и равенство в смерти. Бомбы не разбирали, кого они убивали, богача или бедняка. И те, кто хотел жить, а жить хотели все, выживали тоже благодаря стихийно устанавливавшемуся равенству в так называемых Fair Guards, то-есть пожарных командах, формировавшихся по месту жительства, где какой-нибудь работяга, матюкаясь, командовал нерасторопным владельцем бизнеса или профессором. И они, рабочий, бизнесмен и "работник умственного труда", разгребая дымящиеся развалины, забывали о том, что еще вчера разделяло их, слетала мишура мирной жизни, оставалось только и только одно – англичане спасали других англичан. В условиях разразившейся войны впервые в истории Англии исчезли социальные барьеры, ушла, будто ее и не было, иерархия общества, народ стал един, как никогда.

И еще – не только народ стал един в себе, но он стал един с властью. Никогда ни до, ни после, это не ощущалось англичанами с такой полнотой. Повыше я писал, что королевская чета взвалила на себя нелегую обязанность по посещению районов, подвергшихся бомбежкам. Не только в Лондоне, но и в других городах. Приезжая в районы, где бомбежки были наиболее интенсивными, король и королева смешивались с толпой. Сотни тысяч, если не миллионы людей не только могли видеть власть, спустившуюся из поднебесья к ним, на грешную землю, но они могли встретиться с властью глазами, могли прикоснуться к власти, могли заговорить с нею, могли услышать ответ. Власть скорбела вместе с ними, власть утешала их, власть откликалась на их шутки, власть их подбадривала и позволяла подбадривать себя, власть жила с ними одной жизнью. Более действенной пропаганды просто и представить себе невозможно. Война позволила простым людям, малым сим, вдруг ощутить, что не только они зависят от власти, но что и власть точно так же зависит от них, что они и власть – это одно. Георг VI периодически обращался к нации с радиообращениями и люди до сих вспоминают, как они, сидя в бомбоубежищах начинали молиться, когда у короля случался приступ заикания. "Боже, помоги ему превозмочь его недуг." Нация, вознося молитву, помогала власти вымолвить ставшее вдруг непослушным слово, то слово, которое она же и хотела услышать.

И последнее – дети были отправлены в провинцию. В эвакуацию. Дети из самых разных семей, из разных городов разных частей Англии, дети, говорившие на разных диалектах, игравшие в разные игры и учившиеся до того в разных школах, вдруг оказались перемешанными. Мальчики и девочки из богатых и бедных семей жили бок о бок, мальчики дрались, а потом мирились, а девочки вместе играли в куклы. Через этих детей Англия узнавала сама себя. Эти дети были первым поколением будущей Англии. Эти дети были первыми английскими детьми, для которых сословные барьеры не были чем-то естестественным. Через двадцать лет эти мальчики и девочки осуществят культурную революцию. Через двадцать лет они перевернут мир.






Когда государство выигрывает войну, то в глазах людей это является несомненным доказательством того, что оно всех сильнее. Спорить с этим трудно, в подтверждение своего превосходства государство с грохотом вываливает на стол выигранную войну и делает это явно, слово против дела весит немного и оправдываться побежденные могут сколько влезет, да только кому есть дело до их жалкого лепета, все, что бы они ни противопоставили чужой победе, будет восприниматься лишь как оправдание их собственного поражения.

Победитель же для мира не только всех сильнее, но он еще и всех румянее и всех белее. Ну и всех умнее, конечно же, это уж само собой. И это касается не только победившего государства, но и людей, его возглавляющих. Если государство победило, то победил и народ, в государстве живущий, и если этот народ – народ-победитель, то вождь его это и вовсе умнейший из умных и сильнейший из сильных. "Царь царей."

В определенном смысле это так и есть, но только в определенном. Дело в том, что государству, в войне побежденному, сильные и умные руководители нужны куда больше, чем победителю, у того – "драйв", того еще несколько лет, а то и десятилетий, будет влечь инерция победы, а вот побежденный такой "прухи" лишен, в распоряжении побежденного государства – униженный и деморализованный народ, урезанные "ресурсы" и "дискурс", указанный торжествующим иобедителем. Чтобы окончательно не впасть в ничтожество, побежденное государство инстинктивно выталкивает наверх тех, кто может его спасти. Да это и неудивительно, не нужно много ума, чтобы диктовать свою волю побежденным, но вот для того, чтобы всемерно уменьшить последствия поражения, чтобы спасти последнее, для того, чтобы находясь в положении побежденного, вывернуть чужую победу себе на пользу – вот тут нужны и ум и сила. Причем такие ум и сила, какие в другое время не нужны. Помните, как у Дюма в "Двадцать лет спустя" про это и рассказывается, про нехорошую ситуацию, в которую попали герои, и про то, что помогло им из нее выпутаться, а помог им ум и помогла им сила. Дюма эти главки так и назвал – главка "Ум и сила" (он, не удержавшись от соблазна, тут же еще и ее продолжение настрочил), и главка "Сила и ум" и тоже с продолжением. Вот и государство, оказавшись в печальном положении, точно так же прибегает к последнему ресурсу, который у него остался, оно выталкивает вперед самых умных и самых сильных. "Пришел ваш час."

В истории Англии не было временного промежутка в десять лет, когда бы в правительстве одновременно находилось такое количество сильных людей как в 40-е годы ХХ столетия. В другой момент они бы друг дружку поедом бы съели, но тут было не до личного аппетита, нужен был непрерывный "мозговой штурм", причем штурм такой, когда ты на отвесную стену лезешь, а сверху валуны сбрасывают и с хохотом и прибаутками кипящую смолу льют.

Кроме силы нужен был ум, и вот тут, прямо скажем, Англии повезло. В те десять лет, когда решалась судьба королевства, на троне сидел монарх, по своим личным качествам как нельзя лучше подходивший для той ситуации, как нельзя лучше вписывавшийся в сложившийся "контекст". Георг VI был в высшей степени ответственным человеком, ставившим понятие "долга" перед государством выше всего остального. Но подобных государственных деятелей много, добросовестным отношением к делу мир политики не удивишь. Да и в смысле собственно "ума" Георг тоже отнюдь не был гением, кроме того, у него был недостаток, у него было не очень хорошо с тем, что принято понимать под "английским чувством юмора", он не понимал "тонких" шуток, может быть именно по этой причине страший брат и считал его "туповатым", но зато у него было одно очень и очень ценное для правителя свойство – он был трезвым человеком. Трезвым до какой-то провидческой прозрачности. Георг не только чрезвычайно объективно оценивал окружающих, но он еще и не менее отчетливо видел и оценивал себя, и, видя себя и себя понимая, он принимал себя таким, каков он есть, он никогда не пытался быть кем-то другим. Он не пытался не только быть, но даже и казаться умнее или сильнее, и, принимая себя таким, каким его создал Бог, он не только не ревновал к чужой силе, но наоборот, он старался окружать себя как можно более сильными людьми, он ставил их силу на службу государству.

Я думаю, что если и не по тем же, то по весьма сходным причинам одним из самых успешных царствований в истории России было царствование Екатерины II. Императрица была женщиной и ей просто не приходило в голову ревновать к военным или политическим успехам своих фаворитов, наоборот, эти успехи льстили ее самолюбию, ну, а то, что служа ей, тот же светлейший князь Потемкин служил России, так так даже и лучше выходило, в конце концов России служила и сама Екатерина.

Ну и вот, когда английскому государству в годы войны и сразу после понадобились сильные люди, их не пришлось искать, они все оказались под рукой. От них буквально не было отбоя, один был лучше другого. Сильным же человеком сильного правительства сильного Эттли был Эрнст Бевин.

Родился Бевин на нижних ступеньках социальной лестницы, если не сказать, что под ней, его отец был батраком. Ну и не иначе как для полного счастья в возрасте восьми лет будущий министр остался без матери. В одиннадцать лет жизнь заставила маленького Эрнста пойти по стопам отца, "в люди", он, правда, успел к тому времени получить формальное образование (если можно назвать образованием пару лет в начальной школе), что, тем не менее, позволило ему считаться в семье очень умным, ну как же, ведь мальчишка мог вслух читать газету взрослым родственникам, которые были неграмотными.

Пробатрачив несколько лет, восемнадцатилетний Эрнст отправился в Бристоль, где нашел работу водителя грузовика и эта прямая дорожка привела английского Козлевича не в кабак, а в Бристольское Общество Социалистов. Потом работа в доках, что вкупе с пристрастием к газетному чтению сделало его секретарем местного отделения Профсоюза докеров. Карьеру в профсоюзе он сделал очень быстро, дело было в том, что в тот период жизни, когда ему посчастливилось поработать водителем, кручение баранки молодому человеку показалось занятием не самым веселым и он разнообразил свой досуг всякими разными развлечениями, в том числе и таким душеспасительным занятием, как произнесение проповедей перед бристольскими баптистами. Так что в портовый профсоюз молодой Бевин явился во всеоружии, он умел не только читать, но он к тому же научился и очень хорошо говорить.

В тридцать лет Бевин поднялся выше – он оказался в числе нескольких честолюбцев, организовавших TGWU (Профсоюз транспортных рабочих), который всего через несколько лет превратился в самый большой профсоюз в стране, а Бевин через те же несколько лет взлетел на самый верх, он был избран генеральным секретарем профсоюза, что, в свою очередь, ввело его в тесный круг самых влиятельных людей в государстве. Будучи членом профсоюза, Бевин не мог не быть социалистом и эта очевидность, а также нужда в политической поддержке привела его в ряды Лейбористской партии. Когда лидером лейбористов стал Эттли, они нашли друг друга.

В личностном плане Бевин был очень сильным человеком. Очень. Если представить себе политическую партию в виде футбольной команды, то Бевин был бы в такой команде центрфорвардом таранного типа. Он и внешне вполне соответствовал образу голеадора – грузный, сильный физически, с упрямо наклоненной головой, в высшей степени самоуверенный, не терпевший никаких возражений человек. Этакий буйвол с налитыми кровью глазами, роющий копытом землю и пускающий струи пара из ноздрей. Своих оппонентов он забивал с легкостью, затаптывал в самом буквальном смысле.

Во время войны, когда было сформировано надпартийное правительство, которое сегодня называют коалиционным, а тогда уклоничиво называли национальным, Бевин попал в него вместе с другими социалистами. В правительстве он получил портфель министра труда. Как вы помните, во время войны за работу тыла в широком смысле отвечал Эттли, а вот за "трудовые ресурсы" отвечал Бевин. Причем его пост оказался настолько важным, что Бевин был введен в Малый Военный Кабинет, причина этого вполне очевидна, то самое – "кадры решают все", а нужда в "кадрах" делает кадровика (а в войну особенно) одним из самых-самых нужных в государстве людей. За время нахождения в Кабинете Бевин очень хорошо сработался с Эттли, с маленьким, незаметным, немногословным человеком. С точки зрения власти они представляли из себя идеальную пару, идущую в упряжке. Бевин, который не терпел ничьего соперничества, неожиданно легко подчинился Эттли, он стал его верным политическим союзником.

Ну и вот, когда в июле 1945 года социалисты одержали сокрушительную победу на выборах, Эттли отправился в Букингэмский дворец, этого требовала Традиция. Новый премьер-министр должен был сформировать правительство и доложить об этом королю. Эта процедура выглядела тогда и выглядит сегодня как пустая формальность, король согласовывает с руководством выигравшей выборы политической партии кандидатуру премьер-министра, а уж тот по своему усмотрению формирует правительство, "раздает портфели".

На деле это, конечно же, не так. Каждый претендент в министры тщательнейшим образом рассматривается всеми заинтересовынными лицами и лишь после долгого закулисного торга и взаимных "согласований" та или иная кандидатура утверждается и рядом с ее фамилией ставится галочка. "Next!"

Точно так же и в 1945 году все министры уже были министрами до того, как Эттли переступил порог королевского дворца (я уже писал, что он не умел водить машину, к Букингэмскому дворцу его отвезла жена и она же попыталась, прикинувшись дурочкой, туда с ним пройти, но ее вежливо оттерли в сторону и к королю провели одного Эттли). О том, кто именно займет тот или иной министерский пост, знали не только во дворце и лондонских штаб-квартирах политических партий, но о том знали и те, кому все на свете знать надлежит и по другую сторону Атлантики, любопытство в данном случае не только понятное, но и извинительное, в конце концов, государевым людям заранее нужно знать с кем они будут иметь дело в следующие несколько лет.

Когда Эттли оказался лицом к лицу с Георгом, он вытащил заранее заготовленный список и совершил действительно совершеннейшую формальность – зачитал перечень фамилий, который уже и так был известен королю. Была в этом списке и фамилия Бевина, его Эттли обойти никак не мог по той причине, что без Бевина он не мог обойтись, в новом правительстве Бевин получил портфель министра финансов. Выглядело это очень разумным, кому как не такому носорогу каким был Бевин, было заниматься изысканием средств в терпящей бедствие Англии, кому, как не ему было выжимать из англичан денюжку, выкручивая страну, как мокрую тряпку. До этого кандидатура на пост главного финансиста не вызывала возражений ни у кого, но когда Эттли закончил чтение и замолчал, Георг, заикаясь, неожиданно сказал ему, что он предпочел бы увидеть Бевина министром иностранных дел. Эттли выжидательно помолчал, но Георг в ответ промолчал тоже. Тогда Эттли вежливо сказал, что он подумает. Результатом его недолгих раздумий стало то, что желание короля было исполнено, Бевин стал министром иностранных дел. На первый взгляд назначение Бевина выглядело по-меньшей мере странным, казалось, что он был бы хорош на любом посту, кроме этого, министру иностранных дел нужно быть ловким, хитрым, он должен уметь вести долгие, изнурительные переговоры, а какой из Бевина был переговорщик, вы только представьте себе, что это такое – профсоюзный босс, сделавший карьеру во времена Великой Депрессии, это же просто гангстер какой-то, не говоря уж о том, что Бевин мало того, что не знал ни слова по-французски, так он еще, особенно когда входил в раж, говорил с таким простонародным акцентом, что его иногда с трудом понимали коллеги по Кабинету. А тут – министр иностранных дел!

Но удивлялись не только в Лондоне. Назначение Бевина вызвало переполох в Вашингтоне, американцы нарушением английских традиций были недовольны до такой степени, что даже предприняли дипломатический демарш, хотя казалось – а им-то что за дело? Но дело было в том, что кому кому, а американцам до этого дело было. Георг знал, что он делает.

Сегодня, по прошествии более чем полувека, неустанными стараниями пропаганды Эрнста Бевина помнят главным образом как ярого антикоммуниста, что автоматически превращает его в не менее ярого русофоба. И что да, то да – этот человек не любил русских (любил тут немного не то слово, в политике "любит" и "не любит" означает не то же, что мы имеем в виду под "любить" или "не любить" кого-то или что-то). Бевин считал Россию врагом не Великобритании даже, а Англии, если мы лопатой нашей мысли снимем еще один слой, то мы обнаружим, что он видел себя выразителем и защитником интересов не Британской Империи, не Великобритании и даже не Англии вообще и не английского народа в частности, а только и только английского рабочего класса. Поскольку Бевин несомненно был социалистом, то его национальные пристрастия, которые он даже не находил нужным особо скрывать, делали его вообще-то не просто социалистом, но во вполне определенном смысле и национал-социалистом.

Вкупе с некоторыми чертами его характера вышесказанное превращало Бевина в чрезвычайно ценный политический инструмент. Причем инструмент универсальный. Дело в том, что мы не можем красить Бевина одной краской, он был не только русофобом. Этот человек "не любил" немцев и французов ничуть не меньше, чем русских. Но и это было не самым главным. С точки зрения Букингэмского дворца самым на тот момент главным было то, что Бевин до самых до печенок не любил американцев. Да и с чего бы ему было их любить? В его жизни уже была любовь, Бевин любил английского рабочего, ну и еще немного он любил свою жену. Больше он не любил никого.

Зная все это и отчетливо представляя себе послевоенный политический контекст, в котором должны были развиваться мировые события, достаточно было назначить Бевина на опеделенный пост в государственной машине и после ждать. Просто ждать. Ждать пришлось недолго, менее года. А потом случилось следующее.

Представьте себе кабинет, в котором идет секретное совещание, присутствуют всего несколько человек – два-три министра, два-три человека, формально в аппарат исполнительной власти не входящих, но тем не менее это люди из тех, кто "принимает решения", ну и сам премьер тут же, сам Клем Эттли. Совещание не просто секретное, а Top Secret секретное, секретное настолько, что присутствующие заранее предупреждены, что информацией, обладателями которой они, выйдя из кабинета, станут, они не должны делиться даже с остальными членами правительства. Вопрос, который они обсуждают, невообразимо сложен, на них ложится колоссальная ответственность за судьбы почти пятидесяти миллионов британцев. От решения, к которому они придут, в самом прямом смысле зависит судьба государства.

Премьер-министр, принявший для себя решение еще до того, как совещание началось, подталкивает их к определенному выводу, он хочет, чтобы этот вывод они сделали сами, он хочет услышать от них "да", но остальные либо открыто против, либо колеблются. Они считают, что Англия "не потянет", что все не то и все не так, страна обескровлена войной, перед страной множество проблем, народ устал, ресурсы истощены и – нет денег, "господа, казна ведь пуста, о чем мы вообще говорим?" Все оживляются, переглядываются, ищут понимания и одобрения в чужих глазах, с облегчением улыбаются, "ну да, на бумаге все всегда гладко, а про овраг, как обычно, забыли, а тут не овраг даже, а – яма."

Денег ведь и в самом деле нет, а те, что удастся наскрести, можно потратить с куда большей пользой. Все, забыв о том, ради чего они собрались, не слушая друг-друга, начинают наперебой предлагать как и с какой государственной пользой можно истратить миллион-другой фунтов. Премьер молчит, кончиками пальцев прижимает веки закрытых глаз, не мешает всем высказаться, он тянет время, он ждет, в совещании не принимает участия еще один человек, он запаздывает, он только что вернулся в Англию после государственного визита в США, сколько ему нужно времени, чтобы добраться из аэропорта сюда, да где же он, думает премьер, где этот чертов Бевин?

Дверь распахивается, вот и он. Министр иностранных дел, не здороваясь, ни на кого не глядя, думая о своем, идет к свободному месту за столом, отодвигает стул, не садясь, вслушивается в галдеж, обводит всех тяжелым, исподлобья, взглядом.

– Мы должны ее иметь, – негромко говорит он.

Один за другим все смолкают, смотрят на закипающего яростью Бевина.

– Дело не во мне, – говорит тот, – черт бы со мною, но я не позволю, чтобы в будущем с министрами иностранных дел этой страны разговаривали так, как разговаривал со мною госсекретарь Бирнс. Мы должны ее иметь вот здесь, – Бевин грохает портфелем, набитым государственными бумагами, по столу, министры отшатываются. – Мы должны иметь ее во что бы то ни стало, любой ценой. Любой! И на боку у нее должен быть нарисован долбаный Юнион Джек!

Воцаряется молчание, лица сидящих за столом каменеют. Эттли опускает голову, пряча торжество в глазах, он выиграл, Бевин заставил их принять нужное государству решение, теперь они пойдут до конца, теперь они не отступятся. Англия получит "ее". Речь на совещании шла об английской атомной бомбе.






Теперь нам нужно представить ту, послевоенную, обстановку на мировой кухне и представить именно в этом, в нуклеарном "разрезе". Кухня та, хоть и называется красиво кухней политической, как была так и остается просто кухней, причем кухней не в "отдельной благоустроенной", а в коммунальной квартире под названием Слободка Земля. Государства, в нехорошей квартирке проживающие, разъехаться, как бы им того ни хотелось, не могут. Некуда им разъезжаться. Скованы бедолаги одной цепью. А где кухня, там и хозяйки, и хозяйки на кухоньке этой кашеварят так, что дай Бог каждому, дым столбом, жар, шкворчание и брызги раскаленного масла, да каждая из хозяюшек еще так и косится, так и косится, так и ждет, чтобы момент улучить, да в чужую кастрюлю и плюнуть. Глаз да глаз за ними нужен, что ни хозяйка, то и ведьма.

Хозяйки наши не дуры поскандалить, но даже и им известно, что худой мир лучше доброй ссоры, а тут, как назло, такая ссора вышла, что на кухню нашу без слез взглянуть невозможно, плохо на кухне дело, а обед ведь, хочешь не хочешь, а готовить нужно, словом, необходимо как-то договариваться. Проблема, однако, была в том, что договариваться приходилось после того, как одна из хозяек взорвала атомную бомбу.

Вот сложные "па", которые начали вытанцовывать друг перед другом хозяюшки на закопченной кухоньке.

21 сентября 1945 года правительство США рассмотрело вопрос по созданию какой-то системы международного контроля над ядерной энергетикой, там впервые прозвучало предложение по включению в подобную систему СССР. Практически все присутствующие высказались против, за исключением пары человек, одним из которых был небезызвестный Дин Ачесон. Против-то против, но идея получила дальнейшее развитие, когда 3 октября 1945 года Труман в обращении к Конгрессу заявил, что в той или иной форме, но международный контроль необходим. Американский президент, невзирая на сопротивление членов собственного правительства, посчитал, что в условиях ядерной монополии гонка вооружений Америке невыгодна и что по мере сил ей нужно придерживаться сложившегося статус-кво, система же контроля позволяла США быть в курсе того, что происходит в других странах.

14 ноября 1945 года состоялась встреча Трумана с Эттли и премьер-министром Канады Кингом, Эттли и Кинг тоже хотели создания международной комиссии, но с прямо противоположными целями, им был нужен хоть какой-то допуск к американским разработкам. Все хитрили и ходили кругами. На этом совещании вновь был поднят вопрос о включении в комиссию СССР. На свет появилась идея по созданию Комиссии по атомной энергии при ООН. Американцы для вида покривились и покобенились, но в конечном итоге сказали, что они ничего против не имеют, они по-прежнему полагали, что их лидерство в создании ядерного оружия неоспоримо и в ближайшем будущем бросить им вызов никто не сможет.

16-26 декабря 1945 года в Москве состоялась Конференция Министров Иностранных Дел. На ней высокие договаривающиеся стороны в лице представителей США, СССР и Англии создали зародыш комиссии, призванной контролировать уничтожение атомного оружия и регулировать все вопросы, связанные с мирным использованием атома.

24 января 1946 года на свет появилась UNAEC (United Nations Atomic Energy Commission) с шестью постоянными членами (США, СССР, Англия, Франция, Китай и Канада) и шестью членами непостоянными. Тогда же американцами был создан особый комитет, призванный разработать для американской стороны план действий в рамках комиссии.

План был представлен американскому правительству 16 марта 1946 года, назывался он "Отчетом Ачесона-Лилиенталя" по имени входивших в комитет Дина Ачесона и Дэвида Лилиенталя, разрабатывавших политическую составляющую Отчета, проработкой технических вопросов занимался Роберт Оппенгеймер. В общих чертах Отчет сводился к следующему – его разработчики предлагали, чтобы под международный контроль были поставлены как добыча урановой руды так и предприятия атомной промышленности, а все производимые в мире расшепляющиеся материалы должны были поступать в распоряжение международного органа, который занимался бы выдачей лицензий и распределением расщепляющихся материалов между государствами, желающими развивать ядерную энергетику. Кроме этого отчет предлагал следующий вариант – США рассекречивают и передают СССР технологию производства бомбы в обмен на обязательство не производить ядерного оружия. Труман этот план в общих чертах одобрил, но высказался в том смысле, что он должен быть доработан. После доработки план пополнился дополнительными деталями из разряда тех, за которыми прячется нечистая сила.

В окончательном виде план стал называться Планом Баруха (по имени Бернарда Баруха, назначенного главным представителем США в UNAEC), детали же заключались в контроле, в проверке того, как выполняются условия соглашения. Те самые "международные инспекции на местах". СССР план отверг, заявив, что прежде чем говорить о каких бы то ни было планах, США должны разоружиться, то-есть уничтожить те бомбы, которые уже имеются у них в наличии, а уже после этого можно приступить к обсуждению пунктов плана. Но тут уже, не желая разоружаться перед партией, замотали головами американцы, посчитавшие, что русские просто хотят выиграть время, чтобы сократить разрыв и вести переговоры с позиций если и не силы, то во всяком случае с куда более выгодных. В общем дело как-то само собой похерилось.

Сегодня некоторыми не самыми глупыми людьми считается, что за непримирмой позицией СССР скрывалось вовсе не глупое упрямство Сталина и не его желание каким-либо образом обмануть американцев, дело было совсем в другом, Сталин не хотел показывать "международным делегациям" послевоенную Россию воочию. Одно дело было читать о бедствиях, принесенных войной в Россию, в газетах, и совсем другое – увидеть разрушенную страну собственными глазами, причем не просто увидеть, а еще и бессознательно сравнить с тогдашними же США, для которых война кроме полученного колоссального политического капитала явилась еще и мощнейшим экономическим бустером. С точки зрения Сталина позволить "инспекторам" в конце сороковых колесить по стране имело бы примерно тот же эффект, как если дать хищнику понюхать открытую и кровоточащую рану. Сталин очень хорошо понимал, что такое людская психология, он сам множество раз извлекал из этого понимания пользу, он был в этом смысле чуток, именно это и сделало его великим политиком и теперь он не хотел, чтобы психологический выигрыш получала другая сторона.

Теми же умными людьми считается, что неприятие сторонами плана Ачесона-Лилиенталя в его первоначальном виде было фактическим началом Холодной Войны. Лично я думаю, что Холодная Война была неизбежна и началась бы в любом случае, поэтому привязка ее начала к тому или иному событию кажется мне несущественной.

Ну так вот, переговоры между США и СССР и вся сопутствующая им международная шумиха скрывали за собою ничуть не менее острую проблему, сознательно заметавшуюся под ковер, а именно – послевоенные разногласия в области ядерных вооружений между США и Англией. Взаимоотношения между ними регулировались Квебекским Соглашением от 1943 года. Соглашение это не устраивало ни США, ни Англию. США не нравилось, что англичане имеют право вето на применение американцами ядерного оружия, а англичанам не нравилось, что по условиям соглашения все, что связано с разработкой не только военного, но и мирного атома, должно было быть предметом межгосударственных переговоров на уровне премьер-министра с одной стороны и президента с другой, то-есть все свои шаги англичане должны были согласовывать с американцами. Это все в теории, но трудности не замедлили возникнуть и на практике.

Началось с распределения урана. Во время войны, когда англичане заплатили за допуск к участию в Манхэттенском проекте тем, что свернули собственные ядерные исследования, весь добытый уран поступал в США. Там он делился на две части в пропорции 50-50, одна часть поступала в распоряжение американцев, а другая – англичан, но, поскольку англичане к практическому воплощению бомбы не допускались, то ядерная начинка делалась американцами из американской половины, английские же 50% долежали до конца войны практически нетронутыми, после же войны, когда начались трения, англичане свою половинку поспешно вывезли в Англию.

У американцев немедленно возникли проблемы (до того уран они получали от еще одного подписанта Квебекского Соглашения – Канады, но теперь Канада играла на стороне англичан и США оказались на мели.) Американцы перебрались в Бельгийское Конго и начиная с 1948 года получали необходимый им уран оттуда. Однако в какой-то момент бельгийцы вдруг потребовали в дополнение к деньгам (хотя платили американцы щедро) еще и поделиться с ними информацией по производству бомбы. За этим скромным желанием стояла либо (что более вероятно) Франция, либо все та же Англия, но, поскольку дело происходило уже в условиях начавшейся ядерной гонки с СССР и времени выясняться с привередливыми и не по чину любопытными потомками Тиля Уленшпигеля у американцев не было, то они просто перебрались в Южную Африку. Но это уже другая история и интересна она только товарищам, которые надумают покопаться в том, как и каким образом бомба появилась у злобных африканеров.

К моменту окончания войны англичане имели теоретические (и достаточно глубокие) познания в ядерной области, кроме того они теоретически же знали, что нужно делать с U-235 и плутонием, но вот что касается того "как делать", что касается практической стороны дела, то они не знали почти ничего. Они знали теорию технологии производства бомбы. К "деланию" американцы их дальновидно не подпускали, а там было, как то каждому понятно, великое множество производственных секретов. Как злорадно заявил один из допущенных к тогдашним секретам американец – "they had only bits and pieces", то-есть у англичан были какие-то разрозненные фрагменты очень сложной картинки. Кроме, так сказать, инженерии, англичан на пушечный выстрел не подпускали и к тому, что на тогдашнем слэнге атомщиков называлось the plutonium business, ни одного англичанина не было ни в чикагской лаборатории, ни в Хэнфорде. А между тем плутониевая бомба была на тот момент уже следующим шагом, выходом на более высокий уровень. Между прочим, испытание в Аламогордо 16 июля 1945 года было испытанием плутониевой бомбы. Первая бомба, сброшенная на Хиросиму была достаточно примитивной, "простой" урановой бомбой, американцы были так уверены, что она взорвется, что даже не посчитали нужным провести предварительное испытание, но вот гораздо более сложную плутониевую бомбу они сперва испытали, и только после этого применили в Нагасаки.

Tags: alexandrov_g
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments