mikul_a (mikul_a) wrote,
mikul_a
mikul_a

Как до революции "украинизировали" Новороссию.

В  1793 и 1795 состоялись 2-й и  3-й  разделы Польши -- и  в  состав России вошло уже почти миллионное  еврейство Литвы, Подолии и Волыни. И этот вход его в объем России был -- нескоро осознанным -- крупнейшим историческим событием,   много  затем  повлиявшим  и
на  судьбу  России,   и  на  судьбу
восточно-европейского еврейства. Вот  оно было  собрано "после многовековых странствий под один
кров, в
одну великую общину".

В сильно теперь расширенном крае еврейского проживания поднялись все те же вопросы.  Евреи  получили права купечества и мещанства, каких не имели  в Польше, получили права равного участия в сословно-городском  самоуправлении, -- но должны были  разделить и ограничения тех  сословий: не  переселяться в города внутренних губерний России и быть выселенными из деревень?

При  огромном  теперь   объеме   еврейского   населения  --  российской администрации уже не представлялось  выходом прикрыть оставление  евреев  в деревнях  -- правом   "временного   посещения"   их.   "Жгучий   вопрос... Экономическая  обстановка  не  мирилась   с  пребыванием  чрезмерного  числа торгово-промышленных людей среди крестьян".

Казалось:евреям   естественно  теперь   переселяться  в  обширную  и малонаселенную   Новороссию,   которую   Екатерина   вот   открыла   им?   И новопоселенцам предоставлялись  льготы. Однако эти льготы "не были  способны вызвать  среди евреев колонизационное движение.  Освобождение  поселенцев от подати не казалось заманчивым" для такого переезда, даже оно...


***
...Одновременно  с Положением 1804 г., его пунктом о  выселении евреев  из деревень западных губерний, перед государственными властями естественно стал вопрос: куда же  переселять? Города  и местечки уже  были густо  населены, и густота эта усугублялась жестокой конкуренцией в  мелкой торговле при крайне слабом  развитии  производительного  труда.  Между  тем  --   южнее  Украины
пустовала обширная, малонаселенная и плодородная Новороссия. Самый очевидный поворот государственного  смысла  и  был:  побудить  выселяемую  из деревень непроизводительную  еврейскую  массу --  к земледелию в Новороссии.  Десятью годами раньше  Екатерина пыталась осуществить  это побуждение тем, что ввела на евреев  двойную  подать,  но  открыла им  полностью  освободиться от  нее
переселением  в Новороссию на сельское хозяйство. Однако  эта двойная подать (о  ней много упоминаний у еврейских историков) не  была реальна уже потому, что не  было учета еврейского населения, знал  его только кагал и скрывал от едва  ли  не  половину  численности. (К 1808  году  она и  перестала спрашиваться.) Та екатерининская льгота  никого из евреев  к  переселению не побудила.

Ныне,  специально и только для евреев,  было выделено  в Новороссии  30 десятин земли "на первый раз", то есть с возможными затем добавками, по потребности.  Правительство  предлагало  для  переселенцев  крупные  льготы: в  Новороссии в потомственное  владение  (не в  собственность) на семью по 40 десятин казенной земли (средний по России крестьянский земельный надел  был -- несколько десятин, редко за десять), денежные ссуды на переезд и устройство  хозяйства (покупку скота, инвентаря  и  пр., ссуды  возвращать только после 10 лет и еще в течение 10 лет), также предварительную постройку рубленых изб для переселенцев (в этой местности не только у всех мужиков, но даже у  некоторых  помещиков были  дома глинобитные)  --  и освобождение  от податей  на 10 лет, и  это  при сохранении личной свободы  (в  то крепостное время) и  покровительстве  властей. (А рекрутской  повинности по Положению 1804 евреи и так тогда не несли, денежная компенсация ее входила в подать.)

Просвещенные   еврейские  деятели,  тогда  еще  очень  немногочисленные (Ноткин, Левинзон), тоже поддерживали эту государственную инициативу -- "это должно  быть  достигнуто  мерами поощрения,  а отнюдь  не  принуждения",  -- разумно    понимая   необходимость   для своего   народа   переходить   к производительному труду.

Вся 80-летняя -- и мучительная -- эпопея еврейского земледелия в России представлена  в  объемном кропотливом труде еврея  В. Н. Никитина,  ребенком взятого в кантонисты (там  получившего и это имя), затем посвятившего немало лет   изучению  архивов обширнейшей  --  неопубликованной  --   официальной переписки по Петербургу  и Новороссии. Все  это обильно  представлено в  его книге,   наслоем   множества   документов   и  статистики,  с   многократной повторительностью,   иногда  противоречивостью   донесений  разнонастроенных
инспекторов в далекие друг от друга годы, с детальными  таблицами, не всегда полными,  это никем потом  не приведено  в стройность, -- и  составляет, для нашего  тут  весьма  краткого обзора,  материал  чрезмерно богатый.  Все  же попытаемся, плотно цитируя, извлечь из него картину объемную и наглядную.

Цель правительства была, признает Никитин, кроме государственной задачи освоения обширных ненаселенных земель, --  расселить евреев  просторнее, чем они живут, привлечь их  к производительному физическому труду  и удалить  от "вредных промыслов", при которых они "массами, волей-неволей отягощали и без того  незавидный быт крепостных  крестьян". "Правительство...  предлагало им обратиться   к   земледелию",   имея  "в  виду  улучшение   их  же   быта... Правительство...  нисколько  не  завлекало евреев  обещаниями,  а  напротив,
всячески воздерживало от переправки более 300 семейств в год", переселение тормозили  до  постройки домов на местах,  приглашали евреев слать  пока  в Новороссию ходоков для разведки.

Идея-то  была  отначала   благая,   но   не   соразмерявшая  настроения евреев-переселенцев   и   малых   организационных  способностей российской администрации. Замысел  был  уже потому безнадежен,  что  земледелие  -- это большое искусство, воспитываемое лишь  в поколениях, а  против желания,  или при безучастности, людей на землю не посадить успешно.

Как  было отведено для евреев в Новороссии 30 тыс.  десятин, так  потом десятилетиями  неприкосновенно  держалось только  для них. (Публицист И.  Г.Оршанский позже высказывал  суждение, что еврейское земледелие могло бы быть успешным только передачей евреям  казенных  земель  тут же,  поблизости,  в Белоруссии, где сельский быт  был  у них на виду. Но этих  земель там и не было, например в Гродненской  губ.  всего 200  десятин  -- и это при  бедных неплодородных почвах "где все население страдало от неурожая".)

Однако "евреи далеко не  спешили в  земледельцы". Желающих переселяться сперва  оказалось лишь три дюжины семейств. Надежда евреев была,  что, может, еще отменится, не  состоится их выселение из деревень Западного  края, на которое в 1804 был отпущен трехлетний срок, однако оно все не начиналось. Но  роковой предельный срок --  1 января 1808 --  вот приближался, уже и под конвоем перегоняли из деревень в местечки,  и с 1806 началось-таки движение евреев к переселению, тем более что распространились слухи о выгодности его. Теперь  стали  подавать  заявления массами, "рвались...  как  в  обетованную землю...  точно их предки  из земли халдейской в  землю ханаанскую",  и даже "тайно уходили туда группами, без позволения и даже без паспортов". (А то -- уже полученный паспорт  продавали  лицам другой этапной  партии, а  себе -- требовали  новый  как  вместо  утерянного.) Желающих  "день  ото  дня числом преумножается", и все "настойчиво просят землю, жилья и пищи".

Напор  был больше, чем основанная в  Херсонской губернии  Попечительная контора  для евреев-переселенцев  готова была принять:  не успевали строить дома,  рыть колодцы,  устройству мешали  и степные расстояния  и  недостаток мастеров, врачей и ветеринаров. Правительство "не скупилось ни на деньги, ни на разумные  распоряжения,  ни на симпатии  к  переселенцам",  но губернатор Ришелье  в 1807 просил ограничить темп вселения до  200-300  семей в  год, и только тех принимать неограниченно, кто хочет переселяться за  свой счет. "В случае неурожая придется кормить этот народ несколько лет сряду". (Беднейшие поселенцы получали  ежедневные  кормовые.) -- Однако  губернаторы Западного края стали  произвольно  отпускать просящихся вне  партий --  и  был потерян точный учет, сколько же переселенцев пошло. Это вызывало их бедствия в пути, нищету, болезни и смерти. А некоторые -- просто исчезали по пути.

Степные расстояния  (где  сто, а где и до трехсот верст  от  колонии до конторы)  и  неготовность  администрации  к   точному  учету  и правильному распределению приводили к тому,  что одни  поселенцы получали больше, другие меньше;  жаловались  на   неполучение кормовых  и  ссудных.   Малочисленные смотрители  колоний  не  успевали  доглядывать.  (Смотрителям  выплачивалось жалкое содержание,  они  часто  не имели  своих  лошадей и  обходили  земли пешком.)  Были поселенцы,  кто  и после двух лет на новом месте  не имели ни хозяйства,  ни  посевов,  ни хлеба. Из таких бедующих -- отпускали кто  куда хочет.  Поступали  "просьбы  евреев  об исключении их из  земледельческого звания", тогда увольняли из  поселенцев в их прежнее состояние мещан, но "из уволенных   и   пятая   доля   не вернулась   назад,   а    пустилась   в праздношатательство".  (А  вместе с  отчисленными пропадали  и  выданные  им ссуды.)  Некоторые поселенцы  "то  появлялись  в колониях, то  исчезали без спроса и бесследно", некоторые слонялись по ближайшим городам --  "торговать
по старой привычке".

Многие  донесения конторы и инспекторов  отражают, как новые  поселенцы вели  хозяйство. К поселенцам, "не  знаю[щим],  как что начать и  кончать", наняты   для   обучения  их  --  государственные  крестьяне;  так,  распашку "производят  большею частью  наймом  русских". Усвоена привычка: "исправлять недостатки наемными рабочими". Засевают лишь незначительную часть отведенной земли и используют для посева не лучшие семена, а некоторые, хотя и получили особые семена на  посев, вообще не пашут землю и не сеют, или впустую теряют семена при  посеве  и теряют при уборке. По неопытности ломают инструмент, а то и  прямо продают земледельческие орудия. Не умеют пастушествовать. "Режут скот на  пищу,  а  после  жалуются на  неимение  скота",  другие --  продают полученный  скот и на него покупают  хлеб.  Не заготовляют  кизяков,  и избы стали  сыры  от  недостатка  топлива;  а  домов,  приходящих  в  упадок,  не поправляют. Не сажают огородов. Соломой, заготовленной  кормить скот, топят избы.  По неумению жать, косить и молотить поселенцы  не могут и наняться на работу  в  соседние селения, их не  берут. От нечистого  содержания жилищ -- болезни. Они "отнюдь не ожидали,  что их самих будут  принуждать  непременно заниматься сельскими работами",  очевидно,  они  понимали  --  хлебопашество наемными рабочими, а  когда скот  размножится  --  торговать  и по ярмаркам. Поселенцы  и  дальше  "все  надеются  на  вспоможение  казны". Жалуются, что "доведены до самого жалкого положения", -- и  это действительно так; что они -- износились до лохмотьев, и  это тоже так, -- но, возражает инспекция: "не имели одежды по лености, ибо не  держали овец, не сеяли льна [и] конопли", и женщины не  пряли,  не ткали. (Да,  конечно, заключал свое донесение один из инспекторов, евреи  не  справлялись с хозяйством по "привычке к  беззаботной жизни,  малой старательности  и  неопытности  к  сельским  работам". Однако считает справедливым прибавить: "к земледелию надобно подготовляться с  юных лет; евреи, до 45 и 50 лет дожившие в изнеженной жизни, --  не в силах скоро сделаться земледельцами".) Расходы казны на поселенцев требовались вдвое и втрое намеченных, все  время  испрашивались добавки.  Ришелье утверждал, что жалобы "происход[ят] от одних празднолюбивых, а не  от добрых хозяев", хотя, отмечает  другой  доклад,  "к  вящему  же их несчастию,  они,  с  самого  их поселения, "ни одного года не были ободрены порядочным урожаем"".

Из  Петербурга, так отзывались на "дошедши[е]  до министерства многи[е] факт[ы]...   что   евреи   преднамеренно   уклонялись   от   землепашества": "Правительство пожертвовало для них казенным пособием с надеждою, чтобы были земледельцами  не по  одному  названию, а  на  самом  деле".  "Некоторые  из поселенцев, без  побуждения их к трудолюбию, могут надолго остаться в убыток
казне".

Наплыв  еврейских  переселенцев  на  казенный  счет  в  Новороссию,  не управляемый  и  не  обеспечиваемый  успешностью строительства, был  в  1810 временно приостановлен. А  в  1811 Сенат восстановил право  евреев содержать винные  откупа в  казенных селениях  губерний черты оседлости,  а когда  это узналось   в   Новороссии,   то  "поколебало  во  многих  желание   остаться земледельцами  и,  не взирая на  запрет  выпускать их,  -- иные  уходят  без письменных видов и поступают в шинкари в помещичьи и казенные селения". -- К 1812 открылось,  что  из вышедших уже  на  поселение  848 семейств  осталось налицо 538, в отлучках 88 семейств (уходили на промысел в Херсон, Николаев, Одессу, даже в  Польшу), а остальных -- вовсе нет, исчезли. -- Да весь  этот
опыт, само  такое "водворение было совершенно новое, не только в России, но, кажется, во всей Европе".

Правительство   находило  теперь,  что,  "по   узнанному  их   [евреев] отвращению к земледелию, по  незнанию как  за него приняться и по упущениям смотрителей", переселение это "произвело немалое расстройство и потому евреи могут  быть  признаны  заслуживающими снисхождения". Но и: "как  обеспечить возврат  казенного  долга  с  тех,  коим  бы  дозволилось   выключиться   из земледельцев;  как исправить,  без  обременения казны, недостатки тех,  кои останутся  земледельцами, и как  облегчить участь  сих  людей,  претерпевших
многие бедствия и доведенных до крайности"? -- Впрочем, у смотрителей  был не  только  недостаток в числе, в средствах, и не только упущения --  были и небрежение, отсутствие,  опоздания  в выдаче  зерна или средств;  равнодушно глядели, как евреи распродают имущество; а также и злоупотребляли:  за  мзду давали разрешение на долгую отлучку,  и даже главных работников в семье, что вызывало сразу разрушение хозяйства.

В  состоянии  еврейских  колоний  и  после  1810-1812 трудно  усмотреть улучшения.  "Орудия были растеряны,  переломаны или заложены евреями", "волы опять  были  перерезаны, раскрадены  и перепроданы",  "засевали поля поздно" (выжидали тепла),  сеяли "худыми семенами" и как можно ближе  к своим домам, на одном и том же месте, не поднимали целины, а "иные сеяли по 5 и более лет сряду  на выпаханных нивах"  и  в  посеве не заменяли  хлеба  картофелем. И который год  "урожай недостаточный" и  даже снова "семян  не собрали".  (Но именно  неурожаи  поселенцам  и  благоприятствовали:  они  получат право  на отлучку.)  Не  берегут  и  скота. Волов  своих отдавали напрокат, с  волами "нанимались... в извоз, изнуряли  их,  не  кормили, или  меняли и  резали на пищу,  потом  объявляя,  что пали", --  а начальство  или выдаст  новых  или отпустит на заработки. "Не заботились завести прочные  скотские  загоны,  из которых уводить скот по ночам  было бы трудно; в  ночное  время предавались бесконечному сну; пастухами держали детей или ленивцев, плохо надзиравших за целостью стад", а в праздники  и в субботы выгоняли и вовсе  без пастухов (в субботу  --  и  догонять  воров  нельзя).  -- И роптали  на  редких  своих единоверцев, кто трудился и получал отменный урожай; таким могло достаться и старозаветное проклятие херем:  что "покажут начальству способность евреев к земледелию,  и  их принудят   им  заниматься".  Они  же  "не  прилегали к земледелию... вознамерились скрытно  слабо упражняться в хлебопашестве, дабы не  переставаемыми  их нуждами дать  вид  своей неспособности",  они  хотели вернуться "особливо к винной продаже, опять  позволенной их единоверцам". -- Скот, орудия и семена им покупали по несколько раз, все снова и снова давали ссуды  на прокорм.  "Весьма многие, получив ссуду  и считаясь  хозяевами, -- являлись в селения только ко времени денежных  раздач, а потом... уходили... с деньгами в окружные города и селения для промыслов", "наделенною... землею торговали",  пускались  в  бродяжничество,   жили  "в  русских  селеньях  по нескольку  месяцев,  иногда  и  в нужнейшее  рабочее  время",  "питались... обманами...  крестьян".  Отчетные  таблицы  неоднократно  показывают, что  в отлучке самовольной или по паспортам -- половина  семейств, и  многие -- без вести.  (Вот -- совершенно  неустроенная Израилевка Херсонской губернии, "ее поселенцы   были   своекоштные,   считали  себя  вправе  заниматься  легкими промыслами, а  поселились лишь для того, чтобы пользоваться льготами", из 32 семей жило на месте  13, эти сеяли только  для  вида, остальные "шинкарили в соседних уездах".)

Особо  и  снова  отмечают  многочисленные  инспекции,  что  "отвращение еврейского женского пола от земледельческих работ особенно препятствовало... благосостоянию" еврейских  поселенцев. "Еврейские  женщины,  начавшие  было приучаться  к полеводству, - уклонились потом от этого занятия".  -- "При замужестве  евреек, --  их родители  заключали  с будущими зятьями  условия, чтобы не принуждали  их ни к тяжелым  полевым работам, ни даже носить воду, обмазывать избы, а нанимали бы для этого  работников; заготовляли бы им, для праздничных дней, "наряды,  лисьи и  заячьи шубы, запястья, головные уборы и даже жемчуг". Условия эти заставляли  молодых людей "удовлетворять прихотям их  жен  -- разорением хозяйств""; есть "у них вещи,  к  роскоши и мотовству служащие", шелковые,  серебряные и золотые,--тогда как у других поселенцев вовсе нет зимней одежды. Чрезмерно ранними женитьбами, происходило "скоро[е] и значительнейше[е] размножени[е] евреев, нежели других поселенцев". А затем отделением  молодых  семьи становятся  малочисленны и неспособны  к работе. Сгущением же нескольких семей в немногих домах создается неопрятность быта и цинга.  (А иные женщины  выходят  замуж  за мещан -- и  так  вовсе  уходят с поселений).

Как  доносила  Попечительная  контора,  от евреев-поселенцев из  разных колоний звучали повторные жалобы -- и что  степная земля "столь твердая, что ее приходилось пахать четырьмя парами волов", и на неурожаи, и на недостаток воды, отсутствие топлива, плохой губительный климат,  ведущий к болезням, на град, саранчу. Поступали и преувеличенные жалобы на смотрителей, которые при рассмотрении оказывались   вздорными. Поселенцы о "малейших   своих неудовольствиях   безотлагательно   жаловались",  "всегда увеличивали  свои претензии",   но "когда были правы  -- получали,   через   контору, удовлетворение". Только не приходилось жаловаться на стеснения в богомолии и на  заведенные  в  поселках школы  (на 8  колоний  содержалось к 1829  г. 40 учителей.)

Однако, пишет  Никитин, в той же самой степи, в те же самые годы, ту же самую  целину, и под  той  же саранчой, осваивали  и немецкие колонисты,  и менониты, и  болгары, --  перебедствовали те  же неурожайные годы,  и  те же болезни, -- но всегда были и с хлебом, и со скотом, жили в прекрасных домах, со многими хозяйственными постройками, обильными огородами, и дома в зелени. (Разница  особенно бросалась  в глаза,  когда отдельных немецких  колонистов приглашали  жить в  еврейских  колониях,  чтоб они  тут  передавали  опыт  и показывали  пример,  --  немецкие  усадьбы  выделялись  с  дальнего  первого взгляда.) Были  и соседние русские поселения, и у них -- лучшие жатвы, чем у евреев. (Впрочем, иные -- уже успели задолжать  более зажиточным из евреев и отрабатывали тем на полевых работах.) Русские крестьяне, замечает Никитин  в объяснение, "от тяготевшего  над ними гнета  крепостного права...  ко всему притерпелись и стоически  сносили всякие невзгоды". И вот евреев-колонистов, при перенесенных ими потерях от разных невзгод, "степное приволье  несколько выручило...  оно отовсюду привлекало к себе беглых крепостных людей, которые платили оседлым колонистам: за преследование -- грабежом, воровством скота и "красными петухами", а за гостеприимство -- прилежным, привычным физическим своим  трудом.  Земледельцы-евреи,  как  люди  смышленые  и  практичные,  из встречали бродяг ласкою  и приветом, за что бродяги  охотно помогали им пахать,  сеять и жать"; а некоторые, чтобы лучше скрыться,  даже присоединялись к еврейской религии. "Случаи эти обнаруживались" -- и в  1820 правительство воспретило евреям принимать христиан в услужение57.

Между тем, к 1817 году кончался срок 10-летних податных льгот еврейским переселенцам, и теперь  предстояло сравнять их  в податях с государственными крестьянами. Началось движение -- от поселенцев коллективными прошениями, но и  среди чиновников; просить продлить  льготы  еще на  15  лет. Тот же  кн. Голицын,  личный  друг  Александра I, министр  просвещения  и  духовных дел,
занимавшийся также и  всеми вопросами  о  евреях, провел  решение: отсрочить евреям  подати еще на 5 лет, а уплаты долга за ссуды -- на  30 лет. "К чести петербургских властей надо отметить, что и прежде никакие прошения евреев не оставлялись без внимания".
"Опытом    доказано,   что   сколько   хлебопашество   необходимо   для человечества,  столько же оно почитается  самым  простым занятием, требующим более телесных сил, нежели изощренности  ума, и  потому  к  этому занятию на всем  земном шаре всегда отделялись такие  только  люди,  кои,  по простоте своей,   не   способны   к   важнейшим   упражнениям,   составляющим   класс
промышленников, или купцов; сим  же последним, как требующим  способностей и образования,  как  служащим  главным предметом обогащения держав,  -- во все времена   отдаваемо   было   предпочтение   и   особенное   уважение   перед хлебопашцами...  Но клеветнические  представления  на  евреев перед  русским правительством    предуспели    лишить   евреев   свободы   упражняться    в
преимущественнейших их, по торговым  оборотам,  занятиях  и заставил [и]  их перейти  в  звание носящих  на  себе  имя  черного  народа  --  хлебопашцев. Выгнанные  в 1807-1809 гг. из деревень более  200.000  чел.  [и это  большей частью -- виноторговля]  принуждены были идти на поселение и на местах... не обитаемых". И потому просили: наименовать их  снова "мещанами,  с  правом по паспортам беспрепятственно отлучаться куда кто пожелает".

Полвека  спустя  еврейский  публицист И. Г. Оршанский  объяснил: "Очень естественно, что евреи, переселявшиеся сюда для  занятия земледелием, увидевпред  собой  такое широкое и необработанное поле промышленной  деятельности, бросились на сродные и любезные им занятия, обещавшие более обильную жатву в городе, чем ту, на которую они могли рассчитывать в качестве земледельцев... Так зачем  же требовать от  них, чтоб они  непременно  занялись земледелием, которое наверно  пойдет  у  них  плохо"? -- "при сильно манящей его  [еврея] кипучей деятельности зарождающихся городов".

Привременным  российским  властям  это   представлялось   иначе:  евреи впоследствии   ""могут   сделаться   полезными  хлебопашцами",   тогда  как "перечислившись   в   мещане,   --  они   умножат  собою   число   городских тунеядцев"". И  вот,  на 9  еврейских колоний было уже истрачено 300 тысяч рублей -- огромная сумма, при тогдашних копеечных ценах.

Вот в 1822 миновала и  новая 5-летняя отсрочка податей  -- но состояние еврейских  хозяйств требовало дальнейших льгот и субсидий: отмечалось "самое бедственнейше[е] положение поселенцев" при "закоренелост[и] их в тунеядстве, болезнях, смертности, неурожа[ях] и незнани[и] ими работ земледельческих".

А  между тем  --  были весьма  успешные урожаи  1816, 1817, 1822 годов, успешные  также  и  для  евреев.  Да  ведь  постепенно  в молодом  еврейском поколении усваивались же земледельческие навыки. Увидев,  что  урожаи вообще все-таки достижимы, поселенцы стали  звать  земляков  из Белоруссии и Литвы, где  прошла  как раз  полоса неурожаев, -- и  еврейские  семьи  оттуда стали напирать --  и легальными  просьбами и самовольным  отъездом,  да главное: к 1824 грозило  окончательное, до  тех пор  не  происшедшее, выселение из  сел Западного  края, а в 1821, как уже упомянуто, были приняты меры к пресечению еврейского винокурения в  Черниговской губ., затем еще в трех. И губернаторы Западного Края отпускали просящихся, не смечаясь с тем, сколько в Новороссии осталось еще запасной земли, отведенной для евреев. Из Новороссии  сообщали, что могут принять  не больше  200 семей в год, -- а уже двинулось 1800 семей
(где-то рассеивались и поселялись  также и по дороге). Теперь отказано  было переселенцам в казенной  помощи  (хотя  сохранялась  еще 10-летняя льгота  в податях),  -- однако  и  сами кагалы были  заинтересованы отправить бедноту, чтоб уменьшить впредь собственные подати, -- и отчасти снабжали переселенцев из  средств  общин.  (Отсылали  и  больных,  и  старых,  и  с  малым  числом работоспособных многодетные семьи, каких  вовсе не спрашивало земледелие; а когда   власти   потребовали  письменного   согласия   отправляемых  --   то
составлялись и  листы  ничего  не  значащих  подписей.) Но  из 435  семей, прибывших в  район Екатеринослава к 1823, только две семьи могли водвориться собственным иждивением.  А двигала  ими  "бесконечн[ая]  надежд[а] евреев на казенную  помощь,  которою легко было отвлечь от  труда  новоприбывших".  Из Белоруссии в течение  1822 прибыло в Новороссию 1016  семей, колонии  быстро наполнялись временно приютившимися  поселенцами;  от  чрезмерной  тесноты  и нечистоты возникали болезни.

И  в  1823 Александр I запретил переселение евреев. А  в 1824 и 1825 -- новые неурожаи,  и еврейских поселенцев снова подкрепляли ссудами (но, чтобы не разжигать  надежд,  маскировали  от самих  поселенцев: якобы  самовольная выдача  от  смотрителя или плата  за какую-то  работу).  И -- снова выдавали паспорта, идти в город. О начале уплаты податей,  даже поселившимися  18 лет назад, -- и речи не могло быть

Александр Солженицын.  "Двести лет вместе".
Tags: Украина, история
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments