mikul_a (mikul_a) wrote,
mikul_a
mikul_a

Томос.

Кто стоит за Константитновским патриархом Варфоломеем?  Какова их истинная цель? Почему битва за православие на Украине есть наш последний и решительный бой? Если тем темным силам удасться воплотить их дьявольские замыслы в жизнь, то раскольник Филарет - Денисенко будет проклят на все оставшееся время и не только Православной церковью, но и всеми православными , почему? Что надо защищать в Украине в первую очередь?

лавра

Похороны в Древнем Риме.

В рим­ских погре­баль­ных обрядах нашла выра­же­ние смесь самых раз­но­об­раз­ных чувств и поня­тий: древ­няя вера в то, что душа чело­ве­ка и после смер­ти про­дол­жа­ет в под­зем­ном цар­стве суще­ст­во­ва­ние, подоб­ное тому, что и при жиз­ни, тще­слав­ное жела­ние блес­нуть пыш­но­стью похо­рон, искрен­няя бес­по­мощ­ная скорбь и гор­дое созна­ние сво­ей нераз­рыв­ной, неис­тре­би­мой свя­зи с родом, жизнь кото­ро­го была непре­рыв­ным слу­же­ни­ем государ­ству. Все это еще ослож­ня­лось чисто рим­ской, часто непо­нят­ной нам потреб­но­стью соеди­нять тра­ги­че­ское с весе­лой шут­кой, ино­гда с шутов­ст­вом. Созда­вал­ся кон­гло­ме­рат обрядо­вых дей­ст­вий, часть кото­рых цер­ковь, как все­гда осто­рож­ная и не раз­ры­ваю­щая с древни­ми обы­ча­я­ми, уко­ре­нив­ши­ми­ся в быту, вве­ла и в хри­сти­ан­ские похо­ро­ны.

И у гре­ков, и у рим­лян пре­дать умер­ше­го погре­бе­нию было обя­за­тель­ным дол­гом, кото­рый лежал не толь­ко на род­ст­вен­ни­ках покой­но­го. Пут­ник, встре­тив­ший на доро­ге непо­гре­бен­ный труп, дол­жен был устро­ить сим­во­ли­че­ские похо­ро­ны, три­жды осы­пав тело зем­лей: «Не поску­пись, моряк, на лету­чий песок; дай его хоть немно­го моим неза­хо­ро­нен­ным костям», — обра­ща­ет­ся к про­хо­дя­ще­му мимо кора­бель­щи­ку тень выбро­шен­но­го на сушу утоп­лен­ни­ка (Hor. carm. I. 28. 22—25). Это обя­за­тель­ное тре­бо­ва­ние пре­дать труп зем­ле осно­ва­но было на вере в то, что тень непо­гре­бен­но­го не зна­ет покоя и ски­та­ет­ся по зем­ле, так как ее не впус­ка­ют в под­зем­ное цар­ство (Семья, один из чле­нов кото­рой не был подо­баю­щим обра­зом захо­ро­нен, долж­на была еже­год­но при­но­сить в каче­стве иску­пи­тель­ной жерт­вы сви­нью — por­ca prae­ci­da­nea: «Так как умер­ший не пре­дан зем­ле, то наслед­ник обя­зан совер­шать жерт­ву Мате­ри-Зем­ле и Цере­ре, зако­лов сви­нью. Без это­го семья счи­та­ет­ся нечи­стой» (Var. y Non. 163. 21). Ср. у Феста (250): «Та овца назы­ва­лась пред­ва­ри­тель­но заре­зан­ной (prae­ci­da­nea), кото­рую уби­ва­ли рань­ше дру­гих живот­ных. Так же назы­ва­лась сви­нья, кото­рую при­но­сил в жерт­ву Цере­ре тот, кто не совер­шил пра­виль­но­го погре­бе­ния, т. е. не осы­пал умер­ше­го зем­лей». В обы­чай вошло воз­дви­гать без вести про­пав­шим кенота­фии (букв. «пустые моги­лы») и совер­шать сим­во­ли­че­ское посы­па­ние зем­лей над этой пустой моги­лой.)


Вокруг уми­раю­ще­го соби­ра­лись род­ст­вен­ни­ки; ино­гда его под­ни­ма­ли с посте­ли и кла­ли на зем­лю. (Слу­ча­лось (Pl. XXXIII. 27), что у чело­ве­ка, нахо­дя­ще­го­ся в пред­смерт­ном забы­тье, тай­ком стас­ки­ва­ли с руки коль­цо. Поми­мо цен­но­сти его как вещи, им мож­но было еще вос­поль­зо­вать­ся как печа­тью. Но что сни­ма­нье коль­ца вхо­ди­ло в состав похо­рон­ных обрядов, это опро­вер­га­ет­ся уже тем фак­том, что мно­же­ство колец най­де­но было имен­но в моги­лах.) Послед­ний вздох его ловил в про­щаль­ном поце­луе наи­бо­лее близ­кий ему чело­век: вери­ли, что душа умер­ше­го выле­та­ет в этом послед­нем вздо­хе. Изыс­кан­ная жесто­кость Верре­са под­черк­ну­та тем обсто­я­тель­ст­вом, что мате­рям осуж­ден­ных не поз­во­ле­но было в послед­ний раз увидеть сво­их детей, «хотя они моли­ли лишь о том, чтобы им поз­во­ле­но было при­нять сво­и­ми уста­ми дыха­ние их сыно­вей» (Cic. in Verr. V. 45. 188). Затем умер­ше­му закры­ва­ли гла­за (con­de­re ocu­los, pre­me­re) и гром­ко несколь­ко раз назы­ва­ли его по име­ни (concla­ma­tio) (Это был древ­ний рели­ги­оз­ный обы­чай, смысл кото­ро­го в позд­ней­шее вре­мя утра­тил­ся. Объ­яс­не­ние Сер­вия, что гром­кое взы­ва­ние по име­ни к мерт­во­му име­ет целью про­будить к жиз­ни мни­мо­умер­ше­го (ad Aen. VI. 218), явля­ет­ся позд­ней­шим домыс­лом. Ливий рас­ска­зы­ва­ет, что взы­ва­ли таким же обра­зом к пав­шим на поле бит­вы в их род­ных домах (IV. 40. 3); когда тело Гер­ма­ни­ка про­во­зи­ли по ули­цам ита­лий­ских горо­дов, его встре­ча­ли таки­ми же гром­ки­ми обра­ще­ни­я­ми к нему (Tac. ann. III. 2))

Покой­ни­ка обмы­ва­ли горя­чей водой: это было делом род­ст­вен­ни­ков умер­ше­го или жен­ской при­слу­ги. Устрой­ство похо­рон пору­ча­лось обыч­но либи­ти­на­ри­ям, (Про­фес­сия эта счи­та­лась для сво­бод­но­го чело­ве­ка зазор­ной; зани­мав­ше­го­ся ею не допус­ка­ли к город­ским маги­ст­ра­ту­рам. В храм Либи­ти­ны сооб­ща­ли о каж­дом смерт­ном слу­чае, и здесь велась их реги­ст­ра­ция (Suet. Ne­ro, 39. 1)) это­му рим­ско­му «похо­рон­но­му бюро», нахо­див­ше­му­ся в роще боги­ни Либи­ти­ны (веро­ят­но, на Эскви­лине) и вклю­чав­ше­му в свой состав раз­ных «спе­ци­а­ли­стов»: от людей, умев­ших баль­за­ми­ро­вать труп, и до носиль­щи­ков, пла­каль­щиц, флей­ти­стов, тру­ба­чей и хори­стов.

Так как труп часто оста­вал­ся в доме несколь­ко дней, то ино­гда его баль­за­ми­ро­ва­ли, но чаще лишь нати­ра­ли теми веще­ства­ми, кото­рые задер­жи­ва­ли раз­ло­же­ние; это было кед­ро­вое мас­ло, кото­рое, по сло­вам Пли­ния, «на века сохра­ня­ет тела умер­ших нетро­ну­ты­ми тле­ни­ем»  такую же силу при­пи­сы­ва­ли соли , меду , амо­му   Затем умер­ше­го оде­ва­ли соот­вет­ст­вен­но его зва­нию: рим­ско­го граж­да­ни­на в белую тогу, маги­ст­ра­та — в пре­тек­сту или в ту парад­ную одеж­ду, на кото­рую он имел пра­во  На умер­ше­го воз­ла­га­ли гир­лян­ды и вен­ки из живых цве­тов и искус­ст­вен­ные, полу­чен­ные им при жиз­ни за храб­рость, воен­ные подви­ги, за победу на состя­за­ни­ях.

Ума­щен­но­го и оде­то­го покой­ни­ка кла­ли в атрии на парад­ное высо­кое ложе (lec­tus fu­neb­ris), отде­лан­ное у бога­тых людей сло­но­вой костью или по край­ней мере с нож­ка­ми из сло­но­вой кости. Умер­ший дол­жен был лежать нога­ми к выхо­ду (Pl. VII. 46). В рот умер­ше­му вкла­ды­ва­ли монет­ку для упла­ты Харо­ну при пере­пра­ве через Стикс; этот гре­че­ский обы­чай был рано усво­ен рим­ля­на­ми; наход­ки пока­зы­ва­ют, что он дер­жал­ся в тече­ние всей рес­пуб­ли­ки и импе­рии. Воз­ле ложа зажи­га­ли све­чи, поме­ща­ли куриль­ни­цы с аро­ма­та­ми (Это были малень­кие пере­нос­ные алта­ри­ки, на кото­рых зажи­га­ли аро­ма­ты. Назы­ва­лись они acer­rae. Вер­ги­лий назы­ва­ет их «алта­рем, где жгут ладан» (Aen. IV. 453).) и кан­де­ляб­ры со све­тиль­ни­ка­ми или с зажжен­ной смо­лой; ложе осы­па­ли цве­та­ми. Перед вход­ной две­рью на ули­це ста­ви­ли боль­шую вет­ку ели (Pi­cea ex­cel­sa Link), кото­рую Пли­ний назы­ва­ет «тра­ур­ным дере­вом» (XVI. 40), или кипа­ри­са — «он посвя­щен богу под­зем­но­го цар­ства и его ста­вят у дома в знак того, что здесь кто-то умер» (XVI. 139) («Кипа­ри­сы ста­ви­ли перед домом умер­ше­го, пото­му что это дере­во, одна­жды сре­зан­ное, не дает побе­гов. Так и от умер­ше­го нече­го ждать. Поэто­му кипа­рис счи­та­ет­ся дере­вом отца Дита» (Fest. 56).) Эти вет­ви пре­до­сте­ре­га­ли тех, кто шел при­не­сти жерт­ву, а так­же пон­ти­фи­ков и фла­ми­на Юпи­те­ра от вхо­да в дом, кото­рый счи­тал­ся осквер­нен­ным при­сут­ст­ви­ем покой­ни­ка.

Чис­ло дней, в тече­ние кото­рых умер­ший оста­вал­ся в доме, не было опре­де­ле­но точ­но; у Варро­на уби­то­го смот­ри­те­ля хра­ма соби­ра­ют­ся хоро­нить на дру­гой день после смер­ти (r. r. I. 69. 2); сын Оппи­а­ни­ка, скон­чав­ший­ся вече­ром, был сожжен на сле­ду­ю­щий день до рас­све­та (Cic. pro Cluent. 9. 27). В неко­то­рых семьях покой­ни­ка остав­ля­ли дома на более про­дол­жи­тель­ное вре­мя; импе­ра­то­ров хоро­ни­ли обыч­но через неде­лю после смер­ти (Сооб­ще­ние Сер­вия (ad Aen. V. 64), что тело оста­ва­лось выстав­лен­ным в атрии в тече­ние семи дней, на вось­мой сжи­га­лось и на девя­тый пепел пре­да­вал­ся зем­ле, явля­ет­ся оши­боч­ным обоб­ще­ни­ем обы­чая, при­ня­то­го для лиц, зани­мав­ших высо­кое обще­ст­вен­ное поло­же­ние, так как в этом слу­чае тре­бо­вал­ся извест­ный срок для изготов­ле­ния масок.) за это вре­мя с мерт­во­го сни­ма­ли вос­ко­вую мас­ку, кото­рой и при­кры­ва­ли его лицо.

Суще­ст­во­ва­ло два спо­со­ба погре­бе­ния: сожже­ние и захо­ро­не­ние. Рим­ские уче­ные оши­боч­но счи­та­ли обы­чай захо­ро­не­ния древ­ней­шим: «…сожже­ние тру­па не было у рим­лян древним уста­нов­ле­ни­ем; умер­ших хоро­ни­ли в зем­ле, а сожже­ние было уста­нов­ле­но, когда, ведя вой­ну в дале­ких кра­ях, узна­ли, что тру­пы выры­ва­ют из зем­ли» (Pl. VII. 187). Зако­ны Две­на­дца­ти Таб­лиц зна­ют обе фор­мы погре­бе­ния (В VIII в. до н. э. древ­ней­шие оби­та­те­ли Пала­ти­на и хоро­ни­ли, и сжи­га­ли сво­их мерт­ве­цов; на Эскви­лине их толь­ко хоро­ни­ли, а на Кви­ри­на­ле сжи­га­ли. Рим­ские анти­ква­ры, счи­тая захо­ро­не­ние древ­ней­шей фор­мой, ссы­ла­лись на сле­ду­ю­щие фак­ты: 1) и при сожже­нии лицо покой­ни­ка посы­па­ли зем­лей; 2) каж­дый, наткнув­шись на непо­гре­бен­ное тело, обя­зан был посы­пать его зем­лей; 3) при сожже­нии тру­па у него отре­за­ли палец и хоро­ни­ли в зем­ле. Сожже­ние покой­ни­ка сопро­вож­да­лось неиз­мен­но и погре­бе­ни­ем: урну с пеп­лом ста­ви­ли в поме­ще­ние, заме­няв­шее могиль­ный холм. Умер­ших детей, у кото­рых еще не про­ре­за­лись зубы, все­гда хоро­ни­ли. Бед­ня­ков чаще хоро­ни­ли, чем сжи­га­ли; это было дешев­ле. Общее клад­би­ще для бед­ных до Авгу­ста нахо­ди­лось на Эскви­лине.) «мно­гие семьи соблюда­ли древ­ние обряды; гово­рят, что никто из Кор­не­ли­ев до Сул­лы не был сожжен; он же поже­лал быть сожжен­ным, боясь мести, ибо труп Мария выры­ли» (по его при­ка­зу) (Pl. VII. 187). В послед­ние века рес­пуб­ли­ки и в пер­вый век импе­рии тру­пы обыч­но сжи­га­лись, и погре­бе­ние в зем­ле нача­ло рас­про­стра­нять­ся толь­ко со II в. н. э., воз­мож­но(!), под вли­я­ни­ем хри­сти­ан­ства, отно­сив­ше­го­ся к сожже­нию рез­ко отри­ца­тель­но.

Тор­же­ст­вен­ные похо­ро­ны, за кото­ры­ми обыч­но сле­до­ва­ли гла­ди­а­тор­ские игры, устра­и­ва­е­мые бли­жай­ши­ми род­ст­вен­ни­ка­ми умер­ше­го, назы­ва­лись fu­nus in­dic­ti­vum — «объ­яв­лен­ны­ми» пото­му что гла­ша­тай опо­ве­щал о них, при­гла­шая народ соби­рать­ся на про­во­ды покой­но­го: «Такой-то кви­рит скон­чал­ся. Кому угод­но прий­ти на похо­ро­ны, то уже вре­мя. Тако­го-то выно­сят из дому» (Var. 1. 1. VII. 42; Fest. 304; Ov. am. II. 6. 1—2; Ter. Phorm. 1026). Эти похо­ро­ны про­ис­хо­ди­ли, конеч­но, днем, в самое ожив­лен­ное вре­мя (Hor. sat. I. 6. 42—44; epist. II. 2. 74), с рас­че­том на то, чтобы блес­нуть пыш­но­стью похо­рон­ной про­цес­сии, кото­рая пре­вра­ща­лась в зре­ли­ще, при­вле­кав­шее тол­пы людей. Уже зако­ны Две­на­дца­ти Таб­лиц содер­жат пред­пи­са­ния, кото­рые огра­ни­чи­ва­ли рос­кошь похо­рон: нель­зя было поль­зо­вать­ся для кост­ра обте­сан­ны­ми поле­нья­ми, нани­мать боль­ше деся­ти флей­ти­стов и бро­сать в костер боль­ше трех тра­ур­ных накидок, кото­рые носи­ли жен­щи­ны, и корот­кой пур­пур­ной туни­ки (Cic. de leg. II. 23. 59). Сул­ла ввел в свой закон (lex Cor­ne­lia sumptua­ria от 81 г. до н. э.) тоже огра­ни­чи­тель­ные пред­пи­са­ния (на него, види­мо, наме­ка­ет Цице­рон, — ad. Att. XII. 36. 1), но сам же нару­шил их при похо­ро­нах Метел­лы (Plut. Sul­la 35). При импе­рии зако­ны эти поте­ря­ли силу.

Похо­рон­ная про­цес­сия дви­га­лась в извест­ном поряд­ке; участ­ни­ков ее рас­став­лял и за соблюде­ни­ем опре­де­лен­но­го строя следил один из слу­жа­щих «похо­рон­но­го бюро», «рас­по­ряди­тель» (dis­sig­na­tor), с помо­щью сво­их под­руч­ных — лик­то­ров, обла­чен­ных в тра­ур­ный наряд. Вдоль всей про­цес­сии шага­ли факель­щи­ки с факе­ла­ми ело­во­го дере­ва и с вос­ко­вы­ми све­ча­ми; во гла­ве ее шли музы­кан­ты: флей­ти­сты, тру­ба­чи (По сло­вам рим­ских анти­ква­ров, эти тру­ба­чи назы­ва­лись «si­ti­ci­nes», и тру­бы, кото­ры­ми они поль­зо­ва­лись на похо­ро­нах, отли­ча­лись от обыч­ных (Атей Капи­тон у Gell. XX. 2. 1). Сло­во это во вся­ком слу­чае, рано вышло из употреб­ле­ния.) и гор­ни­сты. За музы­кан­та­ми сле­до­ва­ли пла­каль­щи­цы (prae­fi­cae), кото­рых при­сы­ла­ли так­же либи­ти­на­рии. Они «гово­ри­ли и дела­ли боль­ше тех, кто скор­бел от души», — заме­ча­ет Гора­ций (a. p. 432); обли­ва­лись сле­за­ми, гром­ко вопи­ли, рва­ли на себе воло­сы. Их пес­ни (ne­niae), в кото­рых они опла­ки­ва­ли умер­ше­го и вос­хва­ля­ли его, были или ста­рин­ны­ми заплач­ка­ми, или спе­ци­аль­но подо­бран­ны­ми для дан­но­го слу­чая «сти­ха­ми, заду­ман­ны­ми, чтобы запе­чат­леть доб­лест­ные дела в люд­ской памя­ти» (Tac. ann. III. 5)
За эти­ми шута­ми дви­га­лась самая тор­же­ст­вен­ная и серь­ез­ная часть всей про­цес­сии: пред­ки умер­ше­го встре­ча­ли чле­на сво­ей семьи, схо­дя­ще­го в их под­зем­ную оби­тель. В каж­дом знат­ном доме, чле­ны кото­ро­го зани­ма­ли ряд куруль­ных маги­ст­ра­тур, хра­ни­лись вос­ко­вые мас­ки пред­ков, сня­тые в день кон­чи­ны с умер­ше­го. Эти мас­ки, снаб­жен­ные каж­дая под­пи­сью, в кото­рой сооб­ща­лось имя умер­ше­го, его долж­но­сти и подви­ги, им совер­шен­ные, хра­ни­лись в осо­бых шка­фах, сто­яв­ших обыч­но в «кры­льях» (alae) атрия. В день похо­рон эти мас­ки, а вер­нее, их дуб­ли­ка­ты (Бенн­дорф (A. Benndorf. Ge­sichtshei­me und Se­pulcral­mas­ken. Denkschr. d. phil.-hist. Kl. d. Acad. d. Wis­sensch., Bd. XXVIII. Wien, 1878) спра­вед­ли­во ука­зал, что в мас­ках, кото­рые наде­ва­ли, долж­ны были иметь­ся отвер­стия для дыха­ния (нос, рот) и для глаз. В мас­ках, хра­нив­ших­ся в атрии, их, разу­ме­ет­ся, не было. Сохра­ня­ли, сле­до­ва­тель­но, отли­тую когда-то фор­му, по кото­рой и изготов­ля­лись новые слеп­ки.) наде­ва­ли на себя люди, веро­ят­но, тоже из чис­ла при­служ­ни­ков либи­ти­на­рия; обла­чив­шись в офи­ци­аль­ную одеж­ду того лица, чья мас­ка была наде­та, они сади­лись на колес­ни­цы или шли пеш­ком (Поли­бий (VI. 53) гово­рит о том, что «пред­ки» еха­ли на колес­ни­цах, но как дол­го удер­жал­ся этот обы­чай, мы не зна­ем. Позд­ней­шие писа­те­ли гово­рят уже о шест­вии пеш­ком) в сопро­вож­де­нии лик­то­ров. Чем боль­ше было чис­ло этих пред­ков, пре­то­ров, кон­су­лов, цен­зо­ров, из кото­рых мно­гие были укра­ше­ны инсиг­ни­я­ми три­ум­фа­то­ров, тем рос­кош­нее были похо­ро­ны.

Носил­ки с ложем, на кото­ром лежал умер­ший, в ста­ри­ну нес­ли бли­жай­шие его род­ст­вен­ни­ки, чаще все­го сыно­вья. Обы­чай этот соблюдал­ся в неко­то­рых слу­ча­ях и в более позд­ние вре­ме­на: тело Цеци­лия Метел­ла Македон­ско­го нес­ли чет­ве­ро его сыно­вей: один — цен­зо­рий, дру­гой — кон­су­ляр, тре­тий — кон­сул, чет­вер­тый, выбран­ный в кон­су­лы, но еще не всту­пив­ший в эту долж­ность (Vell. I. 11. 6—7; Cic. Tusc. I. 35. 85). Ино­гда носил­ки нес­ли дру­зья умер­ше­го, очень часто его отпу­щен­ни­ки. За носил­ка­ми шли род­ст­вен­ни­ки покой­но­го в тра­ур­ной чер­ной одеж­де (жен­щи­ны в импе­ра­тор­ское вре­мя — в белой) (Объ­яс­ня­ет­ся это, по-види­мо­му, тем, что в повсе­днев­ном быту широ­кое рас­про­стра­не­ние полу­чи­ла пест­рая жен­ская одеж­да, и заме­на ее про­стой белой была таким же свиде­тель­ст­вом печа­ли, как рань­ше заме­на свет­лой одеж­ды тем­ной.) без вся­ких укра­ше­ний и зна­ков сво­е­го ран­га (сена­то­ры без туни­ки с широ­ки­ми пур­пур­ны­ми поло­са­ми, всад­ни­ки без золо­то­го коль­ца), муж­чи­ны, поник­шие, с покры­той голо­вой, жен­щи­ны с рас­пу­щен­ны­ми воло­са­ми и обна­жен­ной гру­дью, рабы, полу­чив­шие по заве­ща­нию сво­бо­ду и надев­шие в знак осво­бож­де­ния вой­лоч­ный кол­пак (pil­leus). Жен­щи­ны шум­но выра­жа­ли свою скорбь: рва­ли на себе воло­сы, цара­па­ли щеки, били себя в грудь, рва­ли одеж­ду (Petr. III. 2; Prop. III. 5. 11 = II. 13. 27; Iuv. 13. 127—128; Cic. Tusc. III. 26. 62), гром­ко выкли­ка­ли имя умер­ше­го. Про­цес­сию еще уве­ли­чи­ва­ли люби­те­ли погла­зеть, тол­па­ми сбе­гав­ши­е­ся на похо­ро­ны.

При похо­ро­нах знат­ных и выдаю­щих­ся лиц про­цес­сия направ­ля­лась не пря­мо к месту сожже­ния, а заво­ра­чи­ва­ла на Форум, где и оста­нав­ли­ва­лась перед рост­ра­ми. Покой­ни­ка на его парад­ном ложе ста­ви­ли или на вре­мен­ном помо­сте, или на ора­тор­ской три­буне; «пред­ки» рас­са­жи­ва­лись вокруг на куруль­ных сиде­ньях. Тогда сын или бли­жай­ший род­ст­вен­ник умер­ше­го всхо­дил на три­бу­ну и про­из­но­сил похваль­ную речь (lau­da­tio fi­neb­ris), в кото­рой гово­рил не толь­ко о заслу­гах умер­ше­го, но и обо всех слав­ных дея­ни­ях его пред­ков, собрав­ших­ся вокруг сво­е­го потом­ка; «начи­ная с само­го стар­ше­го, рас­ска­зы­ва­ет он об успе­хах и делах каж­до­го» (Po­lib. VI. 53. 9). В этих вос­хва­ле­ни­ях не все было, конеч­но, чистой прав­дой; уже Цице­рон писал, что они внес­ли в исто­рию мно­го лжи (Brut. 16. 61), того же мне­ния при­дер­жи­вал­ся и Ливий (VIII. 40. 4).

После про­из­не­се­ния похваль­ной речи про­цес­сия в том же поряд­ке дви­га­лась даль­ше к месту сожже­ния или погре­бе­ния, кото­рое нахо­ди­лось обя­за­тель­но за город­ски­ми сте­на­ми. Раз­ре­ше­ние на похо­ро­ны в горо­де, не толь­ко в Риме, но и в муни­ци­пи­ях, дава­лось ред­ко, как осо­бая честь и награ­да за выдаю­щи­е­ся заслу­ги. Общее клад­би­ще суще­ст­во­ва­ло толь­ко для край­них бед­ня­ков и рабов; люди со сред­ства­ми при­об­ре­та­ли для сво­их могил места за горо­дом, пре­иму­ще­ст­вен­но вдоль боль­ших дорог, где цари­ло наи­боль­шее ожив­ле­ние, и здесь и устра­и­ва­ли семей­ную усы­паль­ни­цу. Место для погре­баль­но­го кост­ра (ustri­na) отво­ди­лось часто непо­да­ле­ку от нее (в над­пи­сях ustri­na неод­но­крат­но упо­ми­на­ет­ся как место, нахо­дя­ще­е­ся воз­ле моги­лы). Костер скла­ды­ва­ли пре­иму­ще­ст­вен­но из смо­ли­стых, лег­ко заго­раю­щих­ся дров и под­бав­ля­ли туда тако­го горю­че­го мате­ри­а­ла, как смо­ла, трост­ник, хво­рост. Пли­ний рас­ска­зы­ва­ет, как труп М. Лепида, выбро­шен­ный силой огня с кост­ра, сго­рел на хво­ро­сте, лежав­шем воз­ле; подо­брать покой­ни­ка и поло­жить его обрат­но на костер было невоз­мож­но: слиш­ком жарок был огонь (VII. 186). Костер скла­ды­ва­ли в виде алта­ря; у бога­тых людей он бывал очень высок, укра­шен ков­ра­ми и тка­ня­ми. Пли­ний гово­рит, что «кост­ры раз­ри­со­вы­ва­лись» (XXXV. 49); оче­вид­но, стен­ки кост­ра рас­кра­ши­ва­лись в раз­ные цве­та. Вокруг вты­ка­ли в знак тра­у­ра вет­ви кипа­ри­са. Ложе с покой­ни­ком ста­ви­ли на костер и туда же кла­ли вещи, кото­ры­ми умер­ший поль­зо­вал­ся при жиз­ни и кото­рые любил. Один охот­ник I в. н. э. заве­ща­ет сжечь с ним всю его охот­ни­чью снасть: рога­ти­ны, мечи, ножи, сети, тене­та и сил­ки (CIL. XIII. 5708). К это­му при­бав­ля­ли все­воз­мож­ные дары участ­ни­ки погре­баль­ной про­цес­сии; тело изобиль­но поли­ва­ли и осы­па­ли вся­че­ски­ми аро­ма­та­ми, лада­ном, шафра­ном, нар­дом, амо­мом, смо­лой мир­ры и проч. Све­то­ний рас­ска­зы­ва­ет, что когда тело Цеза­ря уже горе­ло на кост­ре, акте­ры пред­став­ляв­шие пред­ков и обла­чен­ные в оде­я­ния три­ум­фа­то­ров ста­ли рвать на себе одеж­ду и бро­сать в огонь; вете­ра­ны-леги­о­не­ры нача­ли кидать в костер ору­жие, с кото­рым они при­шли на похо­ро­ны, мат­ро­ны — свои укра­ше­ния, бул­лы и пре­тек­сты детей (Caes. 84. 4). Перед сожже­ни­ем совер­ша­лось сим­во­ли­че­ское пре­да­ние зем­ле: у умер­ше­го отре­за­ли палец и зака­пы­ва­ли его.

Когда костер был готов и ложе с покой­ни­ком на него уста­нов­ле­но, один из род­ст­вен­ни­ков или дру­зей покой­но­го под­жи­гал костер, отвер­нув от него свое лицо. При сожже­нии круп­ных вое­на­чаль­ни­ков и импе­ра­то­ров сол­да­ты в пол­ном воору­же­нии три­жды обхо­ди­ли вокруг кост­ра в направ­ле­нии спра­ва нале­во (de­cur­sio).

Когда костер уга­сал, горя­щие угли зали­ва­ли водой и на этом погре­баль­ная цере­мо­ния соб­ст­вен­но и кон­ча­лась. Участ­ни­ки про­цес­сии гово­ри­ли послед­нее «про­сти» умер­ше­му; их окроп­ля­ли в знак очи­ще­ния свя­щен­ной водой, и они рас­хо­ди­лись, выслу­шав фор­му­лу отпус­ка: ili­cet — «мож­но ухо­дить» (Serv. ad Aen. VI. 216). Оста­ва­лись толь­ко род­ст­вен­ни­ки, на кото­рых лежа­ла обя­зан­ность собрать обго­рев­шие кости.  Вымыв руки и воз­звав к Манам покой­но­го, начи­на­ли соби­рать его кости. Их пола­га­лось облить сна­ча­ла вином, а затем моло­ком; потом их обти­ра­ли досу­ха полот­ном и кла­ли в урну  вме­сте с раз­ны­ми восточ­ны­ми аро­ма­та­ми. Это соби­ра­ние костей (os­si­le­gium) совер­ша­лось в самый день похо­рон, и тогда же про­ис­хо­ди­ло очи­ще­ние семьи и дома покой­но­го, осквер­нен­ных сопри­кос­но­ве­ни­ем с мерт­вым телом: устра­и­вал­ся поми­наль­ный стол у самой моги­лы, в «могиль­ном три­кли­нии», если он был, а если его не было, то про­сто на кам­нях или на зем­ле. Обя­за­тель­ным куша­ньем на этих помин­ках было si­li­cer­nium, какой-то вид кол­ба­сы (Fest. 377); моги­ла освя­ща­лась закла­ни­ем жерт­вен­ной сви­ньи. Дома в жерт­ву Ларам при­но­си­ли бара­на (Cic. de leg. II. 22. 55).

Девять дней после похо­рон счи­та­лись дня­ми тра­у­ра; в тече­ние их род­ст­вен­ни­ки умер­ше­го ходи­ли в тем­ных одеж­дах; их ни по како­му делу не вызы­ва­ли в суд, и воз­буж­дать вопро­сы о наслед­стве в это вре­мя счи­та­лось непри­лич­ным. На девя­тый день на моги­ле при­но­си­ли жерт­ву (sac­ri­fi­cium no­ven­dia­le), состав кото­рой был стро­го опре­де­лен: тут мог­ли быть яйца, чече­ви­ца, соль, бобы. Дома устра­и­ва­ли поми­наль­ный обед (ce­na no­ven­dia­lis), за кото­рый сади­лись уже не в тра­ур­ной одеж­де  При импе­рии разда­чу мяса заме­ни­ли разда­чей денег. Игры в память покой­но­го (обыч­но гла­ди­а­тор­ские) часто устра­и­ва­лись тоже в этот самый день, поче­му и назы­ва­лись lu­di no­ven­dia­les.

Умер­ше­го не забы­ва­ли; память о нем свя­то соблюда­лась в семье. Его обя­за­тель­но поми­на­ли в день рож­де­ния и смер­ти, в «празд­ник роз» (ro­sa­lia), в «день фиал­ки» (dies vio­lae), в празд­ник поми­но­ве­ния всех умер­ших (pa­ren­ta­lia) (Празд­ник роз справ­ля­ли в память умер­ших: устра­и­ва­ли помин­ки на моги­лах, осы­па­ли моги­лы роза­ми и разда­ва­ли их участ­ни­кам поми­нок. Опре­де­лен­но­го чис­ла для это­го празд­ни­ка не было; он дол­жен был толь­ко при­хо­дить­ся на сезон роз — на май или на июнь. Парен­та­лии справ­ля­ли в фев­ра­ле (с 13-го по 21-е чис­ло); по пре­да­нию, их уста­но­вил Эней в память сво­е­го отца. Это был празд­ник поми­но­ве­ния di pa­ren­tum, духов умер­ших пред­ков, кото­рые счи­та­лись покро­ви­те­ля­ми семьи; к ним обра­ща­лись с молит­вой.

Поми­на­ли умер­ше­го ино­гда еще и в дру­гие дни: все зави­се­ло от того, что под­ска­зы­ва­ло чув­ство остав­ших­ся. Рим­ляне были вооб­ще очень оза­бо­че­ны тем, чтобы уве­ко­ве­чить свою память: неод­но­крат­но встре­ча­ют­ся над­пи­си, в кото­рых гово­рит­ся, что такой-то оста­вил опре­де­лен­ную сум­му денег, чтобы на про­цен­ты с них в опре­де­лен­ные дни устра­и­ва­лись по нем помин­ки. На моги­ле совер­ша­ли воз­ли­я­ния водой, вином, моло­ком, олив­ко­вым мас­лом, медом; кла­ли вен­ки, цве­ты, шер­стя­ные повяз­ки; поли­ва­ли моги­лу кро­вью при­не­сен­ных в жерт­ву, обя­за­тель­но чер­ных живот­ных. Созы­вал­ся широ­кий круг дру­зей.  Покой­но­му ста­ви­ли тра­пе­зу (ce­na le­ra­lis) из ово­щей, хле­ба, соли, бобов и чече­ви­цы, а род­ст­вен­ни­ки устра­и­ва­ли тут же у моги­лы поми­наль­ное уго­ще­ние.

Моги­лы устра­и­ва­лись самым раз­лич­ным обра­зом. Место, где был похо­ро­нен один чело­век и кото­рое толь­ко для него и было пред­на­зна­че­но, отме­ча­ли дву­мя или четырь­мя камен­ны­ми стол­би­ка­ми по углам моги­лы или плос­кой камен­ной пли­той (в середине ее часто про­де­лы­ва­ли углуб­ле­ние, в кото­рое лили жид­ко­сти; сама пли­та слу­жи­ла сто­лом для поми­наль­ных тра­пез, поче­му «сто­лом» — men­sa и назы­ва­лась). Родо­вые и фамиль­ные гроб­ни­цы пред­став­ля­ли собой часто боль­шие соору­же­ния с несколь­ки­ми ком­на­та­ми; в одной сто­я­ли урны с пеп­лом или сар­ко­фа­ги; в дру­гой соби­ра­лись в поми­наль­ные дни дру­зья и род­ст­вен­ни­ки покой­но­го, и так как помин­ки вклю­ча­ли и уго­ще­ние для живых, то неред­ко при моги­лах устра­и­ва­лись и кух­ни, упо­ми­на­е­мые во мно­гих над­пи­сях. Три­маль­хи­он желал, чтобы вокруг его моги­лы (а памят­ник его зани­мал 100 рим­ских футов в дли­ну и 200 в шири­ну) были наса­же­ны все­воз­мож­ные пло­до­вые дере­вья и лозы (Petr. 71).

Парал­ле­лью к это­му месту может слу­жить упо­ми­на­е­мое здесь место, отведен­ное под погре­бе­ние, пред­став­ля­ет собой насто­я­щий сад, где наса­же­ны «вся­ко­го рода лозы, пло­до­вые дере­вья, цве­ты и раз­ная зелень»  Место погре­бе­ния назы­ва­ет­ся в над­пи­сях ино­гда «ого­ро­дом», ино­гда «име­ньи­цем»; упо­ми­на­ют­ся вино, ово­щи и цве­ты, с него полу­чен­ные. Такие участ­ки обво­ди­лись сте­ной; при­смотр за моги­лой и за садом пору­чал­ся обыч­но отпу­щен­ни­ку умер­ше­го, кото­рый тут же и жил.

Похо­ро­ны бед­ных людей лише­ны были вся­кой парад­ной пыш­но­сти и про­ис­хо­ди­ли обыч­но в ноч­ное вре­мя. Умер­ше­го выно­си­ли или бли­жай­шие род­ст­вен­ни­ки, или наем­ные носиль­щи­ки (ves­pil­lo­nes). Труп кла­ли в ящик, снаб­жен­ный длин­ны­ми руч­ка­ми (san­da­pi­la); в таком ящи­ке носиль­щи­ки вынес­ли тело Доми­ци­а­на (Suet. Dom. 17. 3). Несколь­ко све­чей и факе­лов сла­бо осве­ща­ли погре­баль­ное шест­вие; не было ни музы­ки, ни тол­пы, ни речей. Совер­шен­ных бед­ня­ков, людей без роду и пле­ме­ни и «деше­вых рабов», хоро­ни­ли в страш­ных коло­д­цах (pu­ti­cu­li), куда тру­пы сбра­сы­ва­ли «нава­лом». Они нахо­ди­лись на Эскви­лине, пока Меце­нат не раз­вел здесь сво­е­го пар­ка. В 70-х годах про­шло­го сто­ле­тия най­де­но было око­ло 75 таких колод­цев: это глу­бо­кие шах­ты, сте­ны кото­рых выло­же­ны камен­ны­ми пли­та­ми (4 м в дли­ну и 5 м в шири­ну).

М. Е. Сергеенко "ЖИЗНЬ ДРЕВНЕГО РИМА."


Tags: история, томос, церковь
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments